Илья остался стоять на площадке, глядя в облупленную краску. За дверью продолжали смеяться дети. Где-то звякнула посуда. Его дом жил чужой жизнью, и места для него в этой жизни больше не было.
Мать он нашёл не сразу.
Соседка с первого этажа, тётя Нина, сначала даже не узнала его — так вытянулся, осунулся. Потом всплеснула руками, повела к себе на кухню и долго вздыхала, прежде чем рассказать, что Валентина Сергеевна уже много лет живёт в другом районе, с мужчиной по имени Аркадий.
— Она сначала говорила, что ненадолго переезжает, — бормотала соседка, пододвигая Илье чай. — Потом всё как-то быстро закрутилось. Приезжали какие-то люди, бумаги возили… Я, сынок, не лезла. Но слухи ходили нехорошие.
— Какие слухи?
Тётя Нина отвела взгляд.
— Что она подпись твою подделала. И что мужчина этот её подговорил. Скользкий он был, неприятный.
К вечеру Илья стоял у двери панельного дома на окраине города.
Мать открыла не сразу. Когда увидела сына на пороге, побледнела так, будто увидела покойника.
— Илья…
Он молча прошёл в квартиру. Здесь всё было чужим и дешёвым: новый диван, лакированная стенка, тяжёлые шторы, запах жареного лука и мужского одеколона. В комнате на стуле висел пиджак.
— Где он? — спросил Илья.
— Кто?
— Тот, ради которого ты это сделала.
Она опустилась на край табуретки, словно ноги перестали держать.
Разговор длился почти до ночи.
Сначала она пыталась оправдываться: говорила, что ей было страшно, что одной после смерти мужа невыносимо, что Аркадий обещал помочь, обещал жениться, открыть общее дело, перевезти её в лучший район.
Уверял, что всё законно, что нужна лишь доверенность, что сын всё равно молодой, ничего не поймёт, потом можно будет купить ему другую квартиру.
Потом начала плакать.
Потом злиться.
— Ты думаешь, мне легко было? — кричала она. — Ты уехал и оставил меня одну! Ты хоть раз подумал, как я жила? Я хоронила мужа, а потом каждый вечер сидела в этой мёртвой квартире, как в могиле!
— А я? — тихо спросил Илья. — Я тебе не сын был?
Она запнулась.
Оказалось, Аркадий исчез почти сразу после продажи. Деньги, полученные за квартиру, растаяли быстро: часть ушла на его долги, часть — на ремонт, часть — просто куда-то делась. Через год он бросил Валентину Сергеевну и ушёл к другой. Остаток денег она вложила в сомнительный бизнес знакомых и всё потеряла.
— Я хотела как лучше, — повторяла она бессмысленно. — Я думала, потом всё исправлю.
Илья слушал её и вдруг чувствовал не ярость, а какую-то ледяную пустоту. Будто внутри всё замёрзло.
Он не кричал. Не бил посуду. Не угрожал. Просто спросил:
— Документы где?
Она долго молчала, потом достала из шкафа старую папку.
Поддельная доверенность действительно была. Подпись похожа, но не его. Были договор купли-продажи, нотариальные бумаги, расписки. Всё оформлено так, что без дорогого адвоката и долгой тяжбы шансов почти не оставалось.
Но дело было даже не в квартире.
Куда страшнее было другое: всё это сделала не какая-то аферистка, не посторонний человек, а его мать. Единственный человек, который остался у него после смерти отца.
На следующий день Илья ушёл.
Он не стал подавать в суд. Денег не было. Связей тоже. А главное — не было сил жить в том городе, где каждая улица напоминала о предательстве. Он уехал на север, устроился на стройку, потом на вахты. Работал много, спал мало, почти ни с кем не сближался.
Женщины у него случались, но ненадолго. Друзей не заводил. На письма матери не отвечал. Сначала она писала часто: каялась, просила простить, говорила, что больна, что боится умереть без его прощения. Потом письма стали приходить реже. Потом почти прекратились.
Годы шли.
Илья выбился. Не потому что был счастлив или особенно талантлив. Просто упрямство иногда заменяет человеку и надежду, и характер. Он научился зарабатывать, открыл небольшую фирму по отделочным работам, потом ещё одну. К сорока годам у него было всё, о чём в юности он и не мечтал: деньги, репутация, просторная квартира в новом доме, машина, даже загородный участок.
Не было только главного — желания с кем-то этим делиться.
