Вам у нас понравится!
В мастерской стоял густой аромат старого дерева, лака и будто застывших десятилетий. Любомир дорожил этим запахом: он напоминал, что любую, даже самую замысловатую поломку можно устранить — нужно лишь терпение и верные инструменты.
Он реставрировал старинные автоматоны — механических кукол и часы, ремесло, требующее безупречного самообладания.
Однако сегодня пальцы едва заметно подрагивали, когда он устанавливал крошечную шестерёнку в механизм позолоченного павлина восемнадцатого века.
Резкий звонок рассёк тишину. Любомир неторопливо снял ювелирную лупу, бережно опустил пинцет на бархат и вышел в прихожую. Он догадывался, кто стоит за дверью — видел их через видеодомофон ещё у подъезда.
Дверь распахнулась, впуская в стерильное спокойствие квартиры плотное облако сладковатых духов с примесью табака и пудры. На пороге появились две женщины.
Первая — высокая, величественная, с жёсткими чертами лица и макияжем, напоминающим боевую раскраску. Нина, его тёща. Вторая — ниже ростом, суетливая, с беспокойным взглядом — её сестра Полина. Тётка Екатерины.
— Ну, здравствуйте, родственнички, — низко произнесла Нина, даже не пытаясь быть любезной. Она шагнула внутрь без приглашения и тут же сбросила туфли, словно хозяйничала здесь всегда. — Екатерина где? Опять лежит? Сколько можно раскисать?
Любомир загородил проход в гостиную. Его худощавая фигура в рабочем фартуке казалась слабым препятствием для такого напора, но в глазах застыла такая холодная решимость, что тёща на мгновение притормозила.
— С какой целью вы пришли? Просить денег? — он старался говорить ровно, хотя прекрасно понимал истинную причину визита. — Или напомнить, что наговорили моей жене в прошлый раз? Этого оказалось мало?
— Ой, не разыгрывай трагедию, зятёк, — фыркнула Полина, протискиваясь мимо вешалки. — У нас разговор семейный. Срочный. Мы матери или кто? Душа болит за дочку.
— Душа? — переспросил Любомир, и в голосе его прозвучал холодный металл. — У вас нет души, Нина. Только насос, качающий кровь. Екатерина не станет с вами говорить.
— Это уж не тебе решать, — Нина поправила массивную брошь на лацкане. — Ты здесь всего лишь муж. А я — мать. Такая связь не рвётся. Отойди. Мы приехали обсудить наследство бабки Марьяны. Екатерине оно ни к чему — детей теперь нет… и неизвестно, будут ли при её здоровье. А нам тоже нужно на что-то жить.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Внутри Любомира медленно закипала злость — не вспышка, толкающая на крик, а ледяное, расчётливое желание уничтожить.
Он вспомнил тот день. Месяц назад.
***
Это произошло, когда Любомир находился в Вене на аукционе редких деталей для хронометров. Поездку готовили полгода, и Екатерина, сияющая на третьем месяце беременности, сама настояла, чтобы он поехал.
«Езжай, это твой шанс. Я справлюсь, мама обещала навещать», — говорила она, осторожно поглаживая ещё едва заметный живот.
Она не догадывалась, что для Нины «навещать» означало «устанавливать свои порядки».
Нина явилась уже на второй день после его отъезда. Ей срочно понадобились средства — и не просто сумма, а внушительные гривны на «перспективный проект» нового ухажёра. Екатерина отказала. Спокойно, но твёрдо. Деньги откладывались на клинику и предстоящие роды.
Тогда Нина изменила стратегию. Вечер за вечером она методично давила на самые болезненные точки, будто получая от этого удовольствие. Она приходила ежедневно.
Намекала, что Любомир в Вене не один, что он бездарность, живущая за счёт таланта Екатерины (та была выдающимся парфюмером, создававшим ароматы для частных коллекций). Убеждала, что ребёнок никому не нужен и родится больным, потому что «в вашем роду все слабые».
Кульминация наступила в четверг.
Инга и Полина приехали с какими-то рабочими и заст…
