— Генетика? — Екатерина коротко рассмеялась, и этот звук прозвучал страшнее рыданий. — Вы погубили моего сына. Вы! Своей алчностью, своей злобой, своим «ковёр испортила»!
— Не смей бросать в нас такие обвинения! — взвизгнула Нина, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты сама во всём виновата! Дёрганая, истеричная! Мы тебе добра хотели! Подпиши отказ от квартиры на набережной — и мы исчезнем. Нам нужны средства на лечение Полины, у неё… э-э-э… подозрение на что-то серьёзное!
— На совесть у неё подозрение, — холодно обронил Любомир.
— Замолчи, примак! — рявкнула Нина.
***
Екатерина внезапно перестала трястись. Лицо её застыло, словно выточенное из камня. Она шагнула к столу, подняла алую папку, на которую так жадно поглядывала Полина, и с размаху бросила её на пол — прямо к ногам матери.
— Деньги нужны? Квартиру хотите? — голос Екатерины креп, наливаясь силой. — ВЫ, ПАРАЗИТЫ! Всю жизнь тянули соки из отца, потом из меня! Думаете, я буду ночами в подушку рыдать? НЕТ!
Она схватила со стола первый попавшийся блоттер, окунула его в реактив и швырнула в сторону тётки. Та шарахнулась назад. В этом жесте была не просто ярость — что-то первобытное, дикое.
— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — выкрикнула Екатерина, и лицо её исказилось от отвращения. — Ты не мать! Ты инкубатор, возомнивший себя богом! Пришла добить меня? Решила, что я сломаюсь? Я СИЛЬНАЯ! Намного сильнее, чем способен представить твой жалкий ум!
Нина невольно отступила.
— Екатерина, доченька, тише, тебе нельзя волноваться… — залепетала Полина.
— ЗАТКНИСЬ! — ладонь Екатерины с грохотом ударила по столу, флаконы звякнули. — ВОН ОТСЮДА! Ни копейки вам не дам! Ни одного метра! Сгниёте в собственной злобе! Убирайтесь, пока я сама вас не вышвырнула!
— Ты! — зашипела Нина, вновь набираясь наглости. — Останешься одна! Кому ты нужна, бесплодная? Муж сбежит от тебя через год! А мать — это святое! Мы в суд пойдём! Я на алименты подам! Ты обязана меня содержать!
В этот миг в прихожей громко хлопнула дверь. Раздались тяжёлые, уверенные шаги. В проёме мастерской возник тот, кого Нина боялась больше всего.
Это был Павел — отец покойного мужа Нины, дед Екатерины. Он опирался на трость с серебряным набалдашником, но держался прямо, как вековой дуб. Рядом стояла его супруга Леся — маленькая, сухонькая, с пронзительным взглядом.
— Никакого суда не будет, Нина, — спокойно произнёс Павел. — И алиментов тоже. Их платят родителям, действительно нуждающимся. А мошенникам полагается другое — срок. Но мы проявим гуманность. Просто перекроем вам кислород.
***
Нина побледнела так, что пудра на лице напоминала слой штукатурки.
— Павел… Вы… что вы здесь делаете? Это наше дело, женское…
— Это дело семьи, — жёстко перебил старик. — Екатерина, ты умница. Я горжусь тобой. Гнев — хорошее топливо. Ты сожгла мосты, и правильно сделала. А теперь слушайте внимательно, обе.
Он прошёл в центр комнаты, не удостоив бывшую невестку взглядом, и обратился к Любомиру:
— Покажи им бумаги.
Любомир вынул из ящика не красную папку, а неприметный голубой конверт. Достал лист.
— Нина, все эти годы вы проживали в трёхкомнатной квартире на проспекте Мира. Считали её своей, не так ли? — вежливо поинтересовался он.
— Она и есть моя! Муж мне её оставил! — вспыхнула Нина.
— Ошибаетесь, — вмешалась Леся. — Наш сын, царствие ему небесное, был человеком мягким, но предусмотрительным. Квартира оформлена на трастовый фонд. Владельцем фонда является Екатерина. А вы, Нина, находились там… скажем так, в статусе гостя. По договору безвозмездного пользования с ежегодной автоматической пролонгацией.
— Пока Екатерина не возражала, — добавил Павел. — Мы терпели вас, пока вы изображали заботливую мать. Но после того, что произошло месяц назад… Екатерина, подпиши.
Екатерина взяла протянутую ручку.
