«Привыкла…» — с горечью усмехнулась Оксанка. — «Знаешь, что меня окончательно добило? Он назвал нас “девочками”. Меня и её. Словно мы на одном уровне. Словно я ему не жена, а так… соседка по квартире.»
«Он всегда был маминым сынком.»
«Я надеялась, что со временем это пройдёт. Дети ведь меняют людей. Семья…»
«Кого‑то меняют. А кто‑то остаётся маменькиным сынком до седины.»
Оксанка отпила кофе — крепкий, с насыщенным ароматом, совсем не тот, что дома, где Нина считала растворимый напиток верхом достатка.
«Светлана… а когда ты поняла, что Михаил — это твой человек?»
«В тот самый момент, когда мама начала меня при нём отчитывать, он спокойно сказал: “Татьяна, при мне так о моей девушке не говорят”. Сразу. Без пауз. В первый же раз.»
«А Богдан… за пять лет — ни разу.»
«Ни единого.»
Утром Никита вскочил ни свет ни заря и растолкал маму.
«Мам, а когда мы домой пойдём?»
«Не знаю, малыш.»
«Папа по нам скучает?»
Оксанка взглянула на экран телефона: два пропущенных вызова глубокой ночью, когда она уже спала. Сообщений не было.
«Наверное, скучает.»
Тем временем Богдан сидел на кухне и угрюмо смотрел на остывшую яичницу. Нина суетилась у плиты, что‑то тихо приговаривая.
«Она всё это нарочно устроила. Хочет, чтобы ты за ней бегал. Вот увидишь — к обеду сама вернётся.»
«Мам… может, мне всё‑таки позвонить ей?»
«Даже не думай! Стоит показать слабость — и она всю жизнь тебе на шею сядет. Я знаю, о чём говорю.»
Богдан кивнул, но внутри скребло беспокойство. Без смеха Оксанки, без топота маленьких ножек Никиты в коридоре квартира казалась чужой.
«А если она не шутит? Если всё серьёзно?»
«Серьёзно — это о чём?» — Нина опустилась напротив. — «Богдан, ты взрослый мужчина, подумай сам. Куда она с ребёнком денется? Зарплата мизерная, своего угла нет. Пообижаетcя немного и вернётся.»
«Немного — это сколько?»
«Неделя максимум. Даже пять дней. Главное — не дай ей почувствовать, что без неё ты пропадёшь.»
Но к вечеру Богдан всё же не выдержал и набрал её номер. Оксанка ответила не сразу.
«Алло?»
«Привет. Как ты?»
«Нормально.»
«А Никита?»
«У него всё хорошо. Осваивается.»
Повисла тишина. Богдан растерялся, не находя слов.
«Оксанка… ты когда домой вернёшься?»
«Я дома, Богдан.»
«В каком смысле?»
«Дом — это там, где меня не унижают», — спокойно произнесла Оксанка. — «Вот там я сейчас и нахожусь.»
«Да никто тебя не унижал.»
«Правда?»
«Ну… мама иногда резковата, но ведь из лучших побуждений…»
«Богдан», — холодно перебила Оксанка, — «не звони мне больше с такими разговорами.»
Связь оборвалась. Он ещё несколько секунд смотрел на экран, затем убрал телефон в карман.
«Ну что?» — донёсся голос из кухни.
«Упрямая», — коротко бросил он.
«Я же говорила. Пусть перебесится.»
Дни потянулись странные, неуютные. Богдан уходил на работу, возвращался в ту же квартиру, где его встречала мама с ужином и нескончаемыми рассказами о соседях.
Раньше Оксанка ловко разряжала обстановку — переводила тему, шутила, меняла настроение. Теперь спасать было некому, и ему приходилось выслушивать всё до конца.
«…а эта Семенко опять собаку без поводка выгуливает! Я ей прямо сказала —»
«Мам, может, телевизор включим?»
«Богдан, я с тобой разговариваю! Тебе трудно с матерью посидеть?»
«Нет, конечно. Просто устал.»
«Раньше ты так не уставал. Это всё влияние Оксанки. Она тебя разбаловала.»
Он хотел возразить — и, как обычно, промолчал.
На четвёртый день, когда Нина в очередной раз начала объяснять, как правильно завязывать шнурки, Богдан внезапно ощутил резкое раздражение — неожиданное и колючее.
«Мам. Мне тридцать два года.»
«И что с того?»
«Я умею завязывать шнурки.»
«Умеешь, — согласилась она, — но неправильно. Смотри…»
И в этот момент его будто осенило: именно это Оксанка выносила изо дня в день.
Окончательно всё стало ясно на пятый день, когда Богдан решил добавить в чай мёд вместо сахара.
«Богдан, мёд тебе вреден. В нём сплошная химия», — заявила Нина, убирая банку обратно в шкаф.
«Мам, это натуральный мёд. Оксанка покупала его у знакомых пасечников.»
«Опять Оксанка…» Нина поджала губы. «Вечно эта Оксанка. И что она вообще понимает? Я тебя тридцать два года растила. Я лучше знаю, что тебе нужно.»
«Но я хочу мёд.»
«Ты хочешь! А я, значит, должна перестать заботиться о твоём здоровье?»
Он посмотрел на неё — на твёрдо сжатые губы, на руку, крепко держащую банку. И впервые ясно увидел: в её взгляде он не взрослый мужчина, а вещь, которой распоряжаются.
«Дай мне мёд», — тихо произнёс он.
«Что?»
«Я сказал — дай мне мёд. Пожалуйста.»
«Богдан, что с тобой происходит? Ты заболел? На тебя не похоже.»
«Мама. Я хочу мёд в чай.»
«А я не хочу, чтобы ты испортил желудок!»
«Это мой желудок!»
Тишина упала резко, как занавес. Нина смотрела на него так, словно он произнёс нечто недопустимое.
«Как ты смеешь так разговаривать со мной! Я твоя мать!»
Богдан глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри поднимается давно сдерживаемое, и приготовился сказать то, что давно должен был произнести.
