Я не могла спросить её: «Почему?» Не могла услышать: «Прости». Не могла даже быть уверенной, что она понимает, кто я такая.
Через три дня мама умерла.
На похоронах Лера почти не отходила от людей, громко всхлипывала, обнимала знакомых, говорила, что мама была её самым близким человеком. Отец стоял молча, будто внутри него что-то окончательно опустело.
Когда всё закончилось и люди начали расходиться, он подошёл ко мне.
— Она тебя любила, — сказал он хрипло. — По-своему. Просто… всегда думала, что ты сильная и справишься.
Я посмотрела на него и вдруг почувствовала такую усталость, какой не знала даже после самых тяжёлых рабочих недель.
— Знаешь, пап, — сказала я тихо, — сильных тоже можно сломать.
Он кивнул, но ничего не ответил.
После маминой смерти Лера почти сразу перебралась к отцу. Говорила, что будет помогать. Через полгода он продал дачу, ещё через несколько месяцев — машину. Я не вмешивалась. У меня уже не было на это ни сил, ни права. Мы с ним созванивались редко. Каждый разговор был неловким, коротким и каким-то бесцветным. Словно между нами тоже стёрлись все естественные слова, остались только осторожные.
Иногда я возвращалась мыслями к той поездке. К утру, когда стояла с папкой в руках у их дома. К маминой улыбке. К Лериной усмешке. И чаще всего мне становилось не больно, а пусто.
Я так и не вышла замуж. Не потому, что не было возможности, а потому что после семьи, в которой любовь всё время нужно было заслуживать, я разучилась верить в безусловность. Я научилась быть самостоятельной, успешной, надёжной. Но так и не научилась быть нужной просто так.
Иногда мне снится тот несостоявшийся отпуск. Мы втроём идём по узкой европейской улице, мама смеётся, отец фотографирует нас у моста, а я думаю: вот, наконец-то получилось. А потом я просыпаюсь и понимаю, что не получилось ничего.
Я подарила им мечту. А они выбрали не меня.
И самым неприятным сюрпризом в Европе был не отменённый трансфер и не маленький номер в отеле.
Самым страшным было то, что после возвращения назад мы уже так и не стали семьёй.
