Но стоило мне войти на кухню, как это чувство исчезло, растворившись в холодном воздухе, словно утренний туман. Ева стояла у стойки неподвижно, слишком собранная для женщины, которая только что проснулась рядом с мужем впервые в жизни.
Волосы гладко зачёсаны назад, одежда строгая, почти официальная — будто она собиралась не завтракать, а выступать в суде. Её сыновья сидели за столом необычно тихо. Без телефонов, без разговоров. Никто не поднимал на меня глаз. Атмосфера была наэлектризована, словно перед грозой.
— Доброе утро, — осторожно сказал я, стараясь говорить легко, но мой голос прозвучал неестественно громко в этой напряженной тишине. — Вы что-то рано сегодня.
— Сядь, Аркадий.
Её голос прозвучал ровно, холодно и так тяжело, что у меня внутри всё сжалось. Это был не голос моей Евы, не голос женщины, которая ещё вчера клялась мне в любви. Это был голос незнакомки, полной решимости и какой-то скрытой злобы.
— Что случилось? — спросил я, пытаясь понять, что происходит. Мозг отказывался верить в худшее.
— Сядь. Сейчас.
Я повиновался. Мои ноги, словно чужие, подкосились, и я опустился на стул. Она поставила передо мной старую чашку с отколотым краем — я раньше её никогда не видел. Даже этот жест казался нарочитым, словно она хотела подчеркнуть моё «низкое» положение. Затем она едва заметно кивнула Максиму, словно подавая условный знак.
— Принеси его вещи.
Я рассмеялся, потому что происходящее казалось какой-то нелепой ошибкой, дурным сном, от которого я вот-вот проснусь.
— Мои вещи? — переспросил я, пытаясь удержать смех, который звучал истерично.
Максим молча поднялся и ушёл в спальню. Я тоже встал, всё ещё не понимая, что происходит, но Егор бесшумно шагнул вперёд и встал у меня на пути. Не агрессивно — просто твёрдо, словно нерушимая стена.
— Егор, — тихо спросил я, — что здесь происходит?
Ева скрестила руки на груди. Её глаза, когда-то полные тепла, теперь были холодными и расчетливыми.
— Ты съезжаешь.
Мир будто на секунду остановился. Звуки города за окном, шум кофеварки, даже моё собственное сердцебиение — всё замерло. В голове пронеслась одна мысль: «Это не может быть правдой».
— Съезжаю?.. Куда? — мой голос был едва слышен.
— Эта квартира слишком тесная для всех нас, — спокойно ответила она, и в её голосе не было ни тени сожаления. — А ты ведь всего лишь управляющий. Найдёшь себе что-нибудь попроще. Что-то более подходящее твоему положению.
Управляющий.
Это слово ударило меня сильнее, чем крик, сильнее, чем пощечина. Оно прозвучало как приговор, как подтверждение того, что все мои страхи были не напрасны. Она никогда не видела во мне человека. Только функцию. Только препятствие.
— Это мой дом, — медленно произнёс я, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.
Только тогда она наконец посмотрела мне прямо в лицо — и в её глазах уже не было ни капли прежнего тепла, только холодный, торжествующий блеск.
— Уже нет.
В этот момент вернулся Максим. Он волок мой чемодан, набитый вещами кое-как, будто собирал их впопыхах и без малейшего уважения. Он бросил его у двери, и глухой удар эхом отозвался в коридоре, словно звук разбившейся надежды.
Ева открыла дверь и кивком показала на выход.
— Иди. И не устраивай сцен. Если начнёшь спорить, я позвоню владельцу и скажу, что ты угрожаешь жильцам.
Так я и оказался за дверью — в коридоре, с чемоданом, в котором уместилась вся моя жизнь. У почтовых ящиков стояла миссис Петрова, соседка с третьего этажа. Она застыла, словно случайно увидела не ссору, а чьё-то настоящее крушение. За моей спиной дверь захлопнулась резко, сухо, окончательно, отрезая меня от того, что ещё минуту назад было моим домом, моей семьей, моей надеждой.
