Первую неделю Николай перебивался где придётся — ночевал на лавках, в подземных переходах, в автобусных остановках. Его отовсюду выгоняли: торговцы, сторожа, случайные прохожие. В их взглядах читалась не жалость, а досада. Подросток в поношенном пуховике, с воспалёнными глазами и взъерошенными волосами выглядел как напоминание о том, от чего им самим хотелось отвернуться.
Питался он тем, что удавалось найти: остатками из мусорных контейнеров; однажды, воспользовавшись тем, что продавец отвлёкся, стащил булку из киоска. Впервые переступил через закон. Не по злому умыслу — от голода. От ужаса перед возможной смертью.
Под вечер он обнаружил убежище — заброшенный подвал в старой пятиэтажке на окраине. Внутри тянуло плесенью, кошачьими метками и сыростью. Зато сохранялось тепло: рядом проходила теплотрасса, и от неё поднимался слабый пар, которого хватало, чтобы продержаться до утра. Подвал стал для него пристанищем. Он расстилал газеты, стаскивал картон, укрывался тряпьём, найденным на свалке.
Иногда он просто сидел в темноте и беззвучно рыдал. Слёзы не текли — грудь сжимали судороги, внутри всё ныло и стягивалось тугим узлом.
Как-то раз туда заглянул старик с клюкой и длинной седой бородой. Окинул мальчишку взглядом и хмыкнул:
— Живой? Ну и хорошо. А то решил, кошки опять мешки раскидали.
Он оставил банку тушёнки и ломоть хлеба. Без расспросов. Николай ничего не сказал в ответ — лишь торопливо ел, хватая пищу руками.
С тех пор старик время от времени появлялся снова. Приносил что-нибудь из еды. Ни о чём не расспрашивал. Только однажды глухо заметил:
— Мне тоже четырнадцать было, когда мать умерла, а отец в петлю полез. Держись, парень. Люди — сволочи. Но ты — не из них.
Эти слова Николай носил в себе. Повторял мысленно, когда силы почти иссякали.
Однажды утром он не смог подняться. Его мутило, знобило, тело колотила дрожь. В висках пульсировал жар, ноги подгибались. Снег намело прямо в подвал, будто сама зима решила его добить. Как выбрался наружу, он не помнил. В памяти осталось лишь ощущение: он полз, цепляясь за ступени, пока чьи‑то руки не подхватили его.
— Господи, да он совсем окоченел! — женский голос, строгий и вместе с тем встревоженный, прорезал туман в голове.
Так Николай впервые увидел Галину, социального работника из отдела по делам несовершеннолетних. Высокая, в тёмном пальто, с усталыми, но внимательными глазами, она прижала его к себе так крепко, словно он был ей родным и она знала, как давно ему не хватало человеческого тепла. Она наклонилась к нему ближе, собираясь сказать что‑то тихим, успокаивающим голосом.
