— Наташа, согласись. Тебе уже больше сорока! Ты старая. А я мужчина в полном расцвете. Так что прости, я от тебя ухожу, — сказал муж, застёгивая спортивную сумку.
Наташа стояла в дверном проёме спальни и смотрела, как Игорь методично складывает рубашки. Аккуратно, стопочкой. Как она его когда-то научила.
— Игорь…
— Не начинай. Я всё решил.
Он даже не обернулся. Выдвинул ящик тумбочки, достал зарядку от телефона, бросил в сумку. Потом часы. Те самые, которые она подарила ему на пятнадцатилетие свадьбы. Швейцарские — три месячных зарплаты. Наташа тогда подрабатывала репетиторством по вечерам, чтобы собрать нужную сумму, а он даже не спросил, откуда деньги.
— А Лёша? — тихо спросила она.
— Лёше семнадцать. Он взрослый. Поймёт.
— Поймёт, что?
Игорь наконец поднял глаза. Посмотрел на неё — не зло, не виновато. Равнодушно. Как смотрят на старую мебель, которую пора вынести.
— Что отец имеет право на счастье.
Наташа хотела сказать что-то резкое. Что-то правильное и сильное. Но горло перехватило, и она просто прислонилась к дверному косяку, чтобы не упасть.
Они прожили вместе восемнадцать лет. Восемнадцать. Она вышла за него в двадцать четыре — молодая, влюблённая, глупая. Он казался таким надёжным. Широкие плечи, уверенный голос, обещания, как камни, на которых можно строить. А камни оказались песком.
— Кто она? — Наташа и сама не знала, зачем спрашивает. Какая разница?
— Не важно.
— Мне важно.
Игорь вздохнул с таким видом, будто объяснял ребёнку очевидное.
— Алина. Ей двадцать шесть. Мы четыре месяца вместе. Она… Наташ. Понимаешь? Она на меня смотрит, и я чувствую себя мужчиной. А ты… Ты смотришь, и я чувствую себя должником.
Он подхватил сумку, куртку с вешалки и прошёл мимо неё по коридору. Даже не задел плечом, обогнул аккуратно, как обходят предмет мебели.
У двери остановился.
— Квартиру я трогать не буду. Живите.
— Спасибо, — сказала Наташа. И сама испугалась своего голоса — сухого, чужого.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Тихо, аккуратно, как и всё, что делал Игорь.
—
Первую неделю Наташа не плакала. Просто не могла. Ходила на работу в свою библиотеку, расставляла книги, улыбалась читателям. Возвращалась, готовила ужин на двоих — себе и Лёше. Сын ел молча, не задавая вопросов. Он знал. Конечно, знал. В семнадцать лет не нужно объяснять, почему папины ботинки исчезли из прихожей.
На восьмой день, в субботу утром, Наташа стояла перед зеркалом в ванной. Внимательнее посмотрела на себя. И увидела. Морщинки у глаз — мелкие, но уже заметные. Седая прядь у виска, которую она закрашивала каждые три недели. Руки — сухие, в мелких трещинках. Сорок два года.
«Старая».
