Борщ был хороший. Елена знала это точно, потому что пробовала его три раза, пока готовила, и каждый раз осталась довольна. Свекла молодая, с рынка, мясо на кости томилось два часа, чеснок она добавила в самом конце, как и положено. На столе стояли свечи, белая скатерть, та самая, льняная, которую она берегла для особых случаев. Пятнадцать лет. Это ведь особый случай.
За окном темнело. Октябрь в их областном центре всегда был таким: серым, мокрым, с запахом прелых листьев и выхлопных газов. Елена поправила вилку справа от тарелки, одернула скатерть в углу, хотя она и так лежала ровно. Потом остановилась посреди кухни и просто постояла немного, слушая, как тикают часы над холодильником.
Виктор пришёл в половине девятого. Она услышала, как он возится с замком, как бухнул об пол пакет, как щёлкнул выключатель в прихожей.
— Ну, что там у тебя? — он заглянул на кухню, не раздевшись, в куртке, с красным носом от холода.
— Проходи, мой руки, садись, — Елена улыбнулась. — Борщ, курица, я салат сделала.
Виктор снял куртку прямо тут же, в дверях кухни, перебросил её на стул. Огляделся.
— Свечи зачем?
— Ну как зачем, Вить. Годовщина же.
Он промолчал, прошёл к раковине, наскоро сполоснул руки, сел. Елена налила борщ, поставила перед ним тарелку. Сметана была домашняя, тоже с рынка. Она положила сверху ложку, как он любил.
Виктор понюхал, взял ложку, попробовал. Пожевал.
— Кисловатый.
Елена села напротив.
— Да? Мне показалось нормально.
— Мама борщ по-другому варит. Он у неё… не знаю, наваристый что ли. Вот у неё вкус настоящий.
Елена взяла свою ложку.
— Ешь, пока горячий.
— Я и ем. — Виктор покрутил тарелку. — Скатерть-то зачем белую стелила? Закапаешь же.
— Не закапаю.
— Ну-ну. — Он хмыкнул. — Мама вообще на праздники всегда тёмную стелет, бордовую. Практично. И красиво при этом.
Елена смотрела на свечи. Маленький огонёк вздрагивал от того, как Виктор двигался за столом.
— Вить, — сказала она спокойно, — сегодня пятнадцать лет, как мы женаты.
— Да знаю я.
— Ты ничего не сказал, когда вошёл.
Он поднял на неё глаза. Удивлённо, почти обиженно.
— Что сказал? Поздравил бы, что ли? Мы же вместе живём, это не день рождения.
— Ну, не знаю. Просто пятнадцать лет, это…
— Это пятнадцать лет, — перебил он. — Слушай, курица где?
Елена встала, принесла курицу из духовки. Румяная, с травами, Виктор любил с травами.
— Пересохла, — сказал он, отрезав кусок.
— Я её только достала.
— Ну, значит, долго держала. Мама делает, у неё всегда сочная. Она говорит, надо фольгой накрывать.
Елена положила себе немного курицы. Жевала. За окном прошла машина, полоснула светом по потолку.
— Ты сегодня виделся с матерью? — спросила она.
— Заезжал после работы. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Он снова посмотрел на скатерть.
— Зря белую, Лен, правда. Несерьёзно как-то. Вот мама, она понимает, как стол накрывать. У неё всегда по-человечески: и посуда подобрана, и скатерть, и хлеб нарезан тонко. А ты, — он кивнул на хлеб, — вон как нарезала, толстенные куски.
Елена отложила вилку. Не резко, просто положила, тихо, рядом с тарелкой.
Внутри у неё что-то сжалось и снова разжалось. Как кулак.
— Виктор, — сказала она, и голос был ровным, она сама удивилась, — ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
