Ноябрь прошёл в хлопотах. Она начала делать ремонт, небольшой, по средствам: перекрасила стену в спальне в бледно-жёлтый, поменяла шторы на тонкие, льняные, светлые. Купила новый абажур, теплый, оранжевый, и включала его по вечерам вместо верхнего света. Квартира потихоньку менялась. Становилась её.
Она взяла несколько горшков с геранью, поставила на подоконник. Геранью пахло тонко и зелено, и этот запах очень шёл к льняным шторам и жёлтой стене.
Деловые вопросы с Виктором они решали через адвоката. Всё прошло спокойно. Квартира была её, он не претендовал. Он вообще вёл себя тихо, без скандалов. Может, мать уговорила, а может, сам устал.
В декабре Елена согласилась стать главным бухгалтером. Ирина Сергеевна пожала ей руку.
— Молодец, — сказала она. И впервые за всё время, что они работали вместе, улыбнулась по-настоящему, тепло.
Новый год Елена встречала у Ольги, в большой шумной компании, с детьми, с собаками, с оливье в трёх тазиках. Было хорошо и немного грустно, той особой грустью, которая бывает в канун праздников, когда оглядываешься назад. Она выпила бокал шампанского, посмотрела в окно на салют и подумала, что год прошёл, и она живая, и даже, пожалуй, в порядке.
—
Зима у Виктора не задалась.
Мать решила, что ему нужен врач. Она сама записала его к терапевту, к кардиологу, к гастроэнтерологу, потому что «ты стал плохо выглядеть, Витя, надо провериться». Он ездил. Врачи ничего особенного не находили, говорили «для вашего возраста всё в норме», и мать разочарованно качала головой, как будто хотела, чтобы нашли, чтобы было о чем беспокоиться.
На работе он стал раздражительным. Коллеги это замечали. Пётр Иванович, с которым они вместе курили на лестнице, однажды спросил:
— Ты чего такой взвинченный?
— Нормально всё.
— Не похоже. С женой поругался?
— Разошлись, — буркнул Виктор.
Пётр Иванович посмотрел на него, ничего не сказал, затянулся и выдохнул дым в форточку.
— Моя ушла два года назад, — сказал он наконец. — Тоже из-за мамы. Думал, не переживу. А пережил. И даже хорошо.
Виктор не ответил. Он не хотел признавать, что мама может быть проблемой. Не хотел даже думать об этом.
Но дома, по вечерам, когда мать сидела напротив и говорила без остановки, он всё чаще ловил себя на мысли, что ему хочется просто тишины. Чтобы никто не говорил. Чтобы никто не советовал. Чтобы никто не решал за него.
Однажды он сказал:
— Мам, можно я один поужинаю? Я устал.
— А я не устала? — ответила она. — Я тебя целый день ждала, приготовила, а ты меня прогоняешь.
— Я не прогоняю. Я прошу тишины.
— Тишины? — Валентина Петровна поджала губы. — Это она тебя настроила против меня, да? Я знала. Я знала, что она тебя испортит.
— Мама, она здесь ни при чём.
— Как это ни при чём? Пятнадцать лет жила с тобой, ни детей, ни порядка. И теперь ты меня гонишь.
Виктор встал, ушёл в комнату, лёг на диван. Слышал, как мать ходит по кухне, гремит посудой, что-то бормочет. Он закрыл глаза и подумал о том, что когда-то, очень давно, у него была своя жизнь. Он не помнил, когда это кончилось.
