— Квантовый скачок, Богдан, случится тогда, когда ты закроешь долг по аренде павильона, — невозмутимо произнесла я, продолжая шинковать огурцы для салата. — А то сегодня с утра администрация комплекса предупредила: твою точку опечатают, а все залежавшиеся защитные стекла пустят с молотка.
Богдан закашлялся, дернулся так, что локтем смахнул соусник с кетчупом прямо на свои «парадные» домашние штаны, и застыл с распахнутым ртом — точь-в-точь карп на берегу, который тщетно пытается постичь смысл суши.
Но вернемся к его блистательной идее с недвижимостью. Просторная сталинка в Полтаве и правда произвела впечатление на Софию, видевшую ее лишь на фотографиях Богдана. Однако в расчетах Богдана обнаружилась одна крохотная, но принципиальная юридическая деталь.
Моя свекровь, Надя, шестьдесят пять лет, в прошлом преподаватель литературы. Женщина наблюдательная, с холодной головой и твердым характером. Иллюзий насчет своего единственного сына она давно не питала. Пять лет назад, когда Богдан вновь угодил в мутную финансовую пирамиду и едва не отдал квартиру черным риелторам, Надя приняла жесткое решение.
— Оксана, мой сын — клинический болван, — заявила она тогда, разливая чай. — И это не образное выражение, а констатация факта. Завтра идем к нотариусу.
Люди старшего поколения нередко с опаской относятся к дарственным, отдавая предпочтение завещаниям. Им кажется, что так надежнее: мол, имущество остается под контролем до последнего дня. В действительности же завещание в наших условиях — вещь весьма шаткая. Его можно попытаться оспорить, внезапно объявятся обязательные наследники, да и менять текст наследодатель вправе хоть каждую неделю.
Иное дело — грамотно оформленный договор дарения. А если он еще и с обременением в виде пожизненного проживания дарителя — это практически непробиваемая защита. Такой документ нельзя просто взять и аннулировать. Это решение без обратного хода. Надя передала это право мне, здраво рассудив, что невестка — куда более надежный «пенсионный фонд», чем родной сын с манией к миллионам. После регистрации в украинском реестре право собственности сразу перешло ко мне. Богдан, будучи юридически дремучим, в бумаги никогда не вникал. Он искренне придерживался железобетонной, как ему казалось, формулы: «квартира мамы — значит, моя».
Когда Богдан, благоухая дешевым одеколоном, отправился в свой «Мариуполь» покорять бизнес-вершины, я взяла выходной. Надя уехала в поликлинику. В моем распоряжении оказалось ровно шесть часов.
