– Ну зачем ты так сразу? – возразил Богдан. – Моей маме нужно где-то обустроиться. Её дом в области выставлен на продажу, сделка почти завершена. Она перебирается в город. А у нас тут… – он обвёл рукой прихожую, – если честно, тесновато. Я подумал, будет разумно освободить для неё эту комнату.
Его голос звучал приглушённо, будто сквозь плотную ткань. Екатерина смотрела на Богдана, стоявшего в дверях их спальни с таким видом, словно он обсуждал планы на уикенд, а не сообщал, что её собираются потеснить в собственной квартире.
– Освободить? – медленно переспросила она. – Эту комнату? Богдан, ты сам слышишь, что предлагаешь?
– Конечно, – он пожал плечами с поразительным спокойствием, от которого Екатерине захотелось встряхнуть его за плечи. – Перенесём твои вещи в нашу спальню. В смысле, в ту, где мы спим. Пространства там маловато, но если взять хороший шкаф-купе…
– Мои вещи? – внутри у неё поднималась тяжёлая, обжигающая волна. – Ты хочешь, чтобы я перебралась в комнату, где мы вдвоём спим, а эту отдала твоей маме? Я правильно понимаю?
Богдан посмотрел на неё с едва заметным раздражением, будто она капризничала по пустякам.
– А что здесь такого? Мама – не посторонний человек. К тому же это ненадолго. Пока она не освоится и не подыщет себе жильё. Ты что, против помочь родной матери?
Екатерина закрыла глаза и медленно сосчитала до пяти. Потом до десяти. Когда снова посмотрела на мужа, перед ней стоял человек, с которым она прожила четыре года, которого, как ей казалось, любила и с которым строила общее будущее.
– Богдан, – произнесла она максимально спокойно, хотя голос всё равно дрожал, – ты помнишь, чья это квартира?
Он нахмурился:
– Ну, твоя. И что?
– И что? – её голос невольно повысился. – Я жила здесь пять лет до нашей встречи. Пять лет, Богдан! Квартира досталась мне от бабушки. Тут каждая стена, каждая деталь – часть моей жизни. И теперь ты предлагаешь мне… что? Превратиться в квартирантку в собственном доме?
Богдан тяжело вздохнул, словно ему приходилось разъяснять очевидные истины.
– Екатерина, никто не делает из тебя квартирантку. Мы – семья. У нас общий бюджет, общие планы. Моя мама – теперь и твоя тоже. И потом, – он замялся на секунду, – я ведь тоже вкладывался в эту квартиру. Мы вместе делали ремонт, покупали технику…
– Технику? – она не поверила услышанному. – Ты о стиральной машине, на которую мы скидывались? Или о диване, который ты выбрал, а платила я? Это даёт тебе право распоряжаться моим жильём?
Богдан дёрнул плечом и отвернулся к окну. За стеклом кружились первые снежинки – ноябрь выдался ранним и колючим.
– Я не распоряжаюсь. Я предлагаю выход. Мама не собирается жить вечно с нами. Месяц-другой…
– А если за месяц она ничего не найдёт? – перебила Екатерина. – Если ей не подойдёт то, что сможет снять? Или она решит, что с нами удобнее? Что тогда, Богдан?
Он резко развернулся:
– Ты что, против моей матери? Всегда была против, да? Я замечал, как ты морщишься, когда она звонит, как без особого желания соглашаешься ездить к ней на праздники…
– Это неправда! – к глазам подступили горячие, обидные слёзы. – Я никогда не была против. Но существуют границы, Богдан. Есть личное пространство. И есть, в конце концов, право собственности. Я не обязана делить свою квартиру ни с кем, даже с твоей мамой!
В прихожей повисла тяжёлая тишина. Екатерина слышала монотонное гудение холодильника и капли воды из крана в ванной – починить его Богдан обещал уже две недели. Обычные бытовые звуки на фоне совершенно ненормальной ситуации.
– Вот как ты заговорила, – он покачал головой, и в голосе зазвенел холод. – Право собственности. Не обязана. А как же семья? Где же наше «мы»?
– Богдан, я не отказываюсь помогать твоей маме, – она старалась говорить твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь. – Мы можем искать ей квартиру, поддержать с переездом, с ремонтом, деньгами, если нужно. Но жить здесь… Нет. Это мой дом.
Он криво усмехнулся:
– Твой дом. Понятно. А я тогда кто? Приживала? Квартирант, которому позволено только оплачивать коммуналку?
– Я этого не говорила! – вспыхнула Екатерина. – Не передёргивай!
– И не нужно говорить, – Богдан махнул рукой и направился в спальню. – И так всё ясно. Значит, моей маме здесь места нет. Пусть сама выкручивается. А мы будем дальше изображать семью.
Дверь спальни закрылась негромко, но отчётливо.
Екатерина осталась одна в прихожей. Она смотрела на пакет с продуктами: из него выкатилось яблоко и лежало на полу — яркое, аккуратное, совершенно не к месту. Она медленно присела, подняла его и вернула обратно. Потом прошла на кухню и машинально разложила покупки по полкам.
Руки действовали автоматически, а мысли крутились по кругу: «Как он мог? Как вообще ему пришло это в голову?»
Перед глазами всплыли воспоминания о том, как она оформляла наследство после бабушки. Та ушла из жизни за три года до знакомства с Богданом, и тогда Екатерина долго не могла прийти в себя. Эта квартира значила для неё гораздо больше, чем просто квадратные метры — это была память. Здесь до сих пор будто витал запах бабушкиных пирогов, стоял её старый диван, с которого запрещалось вставать в обуви, на подоконнике росла любимая герань.
Екатерина сделала ремонт, но кое-что сохранила. Бабушкино трюмо. Старые часы с кукушкой, давно не работающие, но висящие на стене как отголосок детства. Фотографии в рамках.
Потом в её жизни появился Богдан. Уверенный, надёжный. Они познакомились на выставке, затем долго разговаривали о книгах, фильмах, планах. Он ухаживал красиво, без навязчивости. Тогда Екатерина подумала, что наконец встретила человека, с которым можно строить настоящий дом.
Они поженились, и Богдан переехал к ней. Собственного жилья у него не было — он снимал комнату и платил за неё немалые деньги. Екатерина даже не задумывалась о разделе пространства: всё казалось естественным. Муж переезжает к жене, тем более что здесь две комнаты и достаточно места.
В первые месяцы их совместной жизни всё действительно складывалось легко и спокойно.
