Это было так необычно, что я даже на мгновение расслабилась, подумав, что, возможно, я ошибалась в ней. Она поставила чашку на самый край стола, почти не касаясь поверхности.
Я потянулась за мышкой — локтем задела. Кофе разлился по бумагам коричневой лужей, размыл таблицы, графики, формулы. Мой двухдневный труд, который должен был быть представлен завтра, был уничтожен.
— Ой, Валерия, ну ты какая неловкая. Я же аккуратно ставила, — в её голосе не было ни капли сожаления, только елейное притворство, которое резало слух. Она даже не предложила помочь, лишь стояла и наблюдала за моей паникой.
Максим вытирал стол, не глядя мне в глаза. Его молчание было громче любых слов, оно кричало о его слабости и нежелании защищать меня. Он лишь повторял, как мантру:
— Мама хотела как лучше.
Я молчала. Печатала отчёт заново до четырёх утра, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Это не было случайностью. Это была первая канонада в войне, которую мне объявили.
Я чувствовала себя загнанной в угол, но в то же время во мне просыпалась невиданная доселе сила. Я не собиралась сдаваться.
Через неделю я обнаружила пятно на костюме. Сапфировый бархат — тот самый, который я заказывала три месяца назад специально для корпоратива. Это был дизайнерский наряд, моя гордость, символ моего успеха.
На лацкане расползалось выцветшее пятно, словно кто-то капнул чем-то едким. Ткань была испорчена безвозвратно. В мусорном ведре валялась пустая бутылка пятновыводителя.
Промышленного, агрессивного. Я нашла чек в кармане Максимовой куртки. Пятновыводитель и латексные перчатки. Тогда я поняла. Это не случайность. Это — план. План, разработанный с холодной жестокостью, направленный на то, чтобы сломить меня, унизить, лишить всего, что мне дорого.
Диктофон я поставила на следующий день. Старый телефон за книги на полке в гостиной, запись включена. Я чувствовала себя шпионкой в собственном доме, но другого выхода у меня не было.
Уехала на работу, вечером прослушала файл в наушниках, пока Максим был в душе. Сначала шум посуды. Потом голос Оксаны Владимировны, низкий, заговорщицкий, от которого по коже пробегали мурашки:
— Максимушка, ты уверен, что она не заподозрит?
— Мам, она вообще ничего не видит. Работа, работа. Я для неё пустое место, — голос Максима был полон обиды, которую он так тщательно скрывал. Обиды на мой успех, на мою независимость, на то, что я не нуждалась в его «защите». Он всегда был тенью, а теперь, когда я сияла ярче, он чувствовал себя ещё более ничтожным.
Пауза. Звук ложки о кастрюлю. Моё сердце колотилось в груди, как пойманная птица, загнанная в клетку. Я чувствовала, как кровь стынет в жилах.
