Часть I: Макитра разногласий
— Прости, мам, но в этом году я не собираюсь оплачивать наш пасхальный стол.
Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела испугаться собственной дерзости. Мама, которая в этот момент хлопотала у плиты в нашей уютной полтавской кухне, обернулась ко мне так быстро, будто я только что призналась в чем-то кощунственном.
В руках она сжимала старую, потемневшую от времени макитру — тяжелую глиняную чашу, в которой еще ее бабушка перетирала мак для праздничных пирогов. На лице матери застыло искреннее недоумение, которое уже через секунду сменилось той самой поджатой полоской губ, означавшей глубокую обиду.
— Почему, Леся? Объясни мне, старой, что случилось? Ты же знаешь, у меня только пенсия, да и ту задерживают, — тихо сказала она, вытирая узловатые руки о выцветший фартук и тяжело присаживаясь на табурет у окна.
Я тяжело выдохнула, глядя на то, как весеннее солнце играет в пылинках над столом. Кухня была наполнена ароматами сушеной мяты, чабреца и дрожжевого теста — тем самым запахом детства, который обычно дарил покой. Но сегодня воздух словно наэлектризовался.
— Я знаю, мам, что у тебя нет лишних денег. И я никогда не попрекала тебя ни одной гривной, потраченной на продукты. Но я больше не хочу кормить Олега, его новую жену и весь тот табор, который он решил привезти с собой из Одессы.
— Каких еще людей? — мама выпрямилась, в глазах мелькнула тревога. — Олег звонил, говорил, что просто заедет поздравить, навестить родные пороги.
— Он звонил мне вчера вечером, мам. Видимо, побоялся говорить тебе напрямую. Сказал, что приедут все: он, Снежана, двое их детей… И это только начало. С ними будут родители Снежаны — твои будущие сваты, которых ты в глаза не видела, плюс её сестра с мужем. И они собираются остаться не на пару часов «христосоваться», а на все выходные. Жить они планируют здесь, в этом доме!
Мама замолчала, переваривая масштаб грядущего вторжения. Я видела, как она мысленно пересчитывает спальные места и тарелки, пытаясь найти оправдание своему «золотому» сыночку. Ее пальцы нервно теребили край вышитой скатерти.
— Ну и что? — наконец упрямо бросила она. — Это же семья. Пасха — время милосердия. Где двое пообедают, там и двенадцать место найдут. Бог подаст.
— Мам, «Бог подаст» в данном случае означает мой кошелек, — я почувствовала, как внутри закипает ярость, которую я копила годами. — Это толпа людей, которых нужно кормить четыре дня. Завтраки, обеды, ужины. И ты же знаешь брата — он не будет есть постный борщ. Ему подавай домашнюю колбасу, буженину, элитный коньяк и икру. В прошлом году мы с мужем потратили месячную зарплату только на один такой их визит! А цены в Полтаве сейчас — не киевские, но кусаются больно.
Мама посмотрела на меня с такой горькой жалостью, что мне захотелось закричать.
— Леся… неужели для тебя родная кровь измеряется купюрами? Мне за тебя стыдно. Столица тебя совсем испортила, сделала жесткой, расчетливой. Неужели кусок хлеба для единственного брата стал важнее семейного тепла?
Эти слова ударили наотмашь. Я вспомнила, сколько раз я беззвучно плакала по ночам, когда мы с мужем Андреем экономили на зимней обуви, лишь бы вовремя выплатить Олегу его «долю» за этот самый родительский дом, чтобы он не выставил его на продажу.
— А мне не стыдно, мам? — я сделала шаг к столу, чеканя слова. — Мне не стыдно перед Андреем? За то, что мы пять лет не были в отпуске, выплачивая долги твоего сына, пока он менял машины в Одессе? Мир, который держится только на моем кошельке и твоем всепрощении — это не мир. Это паразитизм.
Мамино лицо исказилось. Тема наследства была для нее табу — она искренне верила, что «старшая должна уступать», а «младшего нужно поддержать». Но в этот раз я не собиралась отступать.
