Богдан перебирал подруг так же легко, как меняют перчатки, засиживаясь в барах с подозрительными компаниями и всё чаще прикладываясь к рюмке. Крепкое от природы здоровье постепенно давало сбои, однако он упрямо игнорировал тревожные сигналы, заглушая их очередной порцией шумного веселья. Марта всё чаще сетовала соседям на беспутство сына, а Марченко, и особенно Ирина, сочувственно вздыхали и понимающе переглядывались.
К тому времени Ганна окончила библиотечный техникум и устроилась работать в городскую библиотеку. Она, как и прежде, приезжала на дачу, помогала родителям и по‑старому смотрела на Богдана, но теперь в её взгляде появилась новая глубина — тихая, взрослая, с оттенком скрытой печали. Сам Богдан, разгорячённый спиртным и собственной болтовнёй, однажды, не сдержавшись, бросил матери в приступе пьяной откровенности:
— Да перестань ты так волноваться, мам! Свет на этом не заканчивается. Даже если все разбегутся, у меня есть запасной вариант. Ты же знаешь — Ганна Марченко. Она меня сто лет любит. Свистну — прибежит.
Фраза, сказанная с насмешливой ухмылкой, будто острым стеклом разрезала тишину дачной кухни. Марта тогда ничего не ответила, но посмотрела на сына так, словно перед ней стоял совершенно чужой человек.
Часть третья. Переправа через стылую реку
В ту промозглую осень, когда Богдану исполнилось тридцать восемь, жизнь напомнила ему, что даже самый прочный металл со временем тускнеет. После очередных посиделок на берегу Светлого Озера, где он ради бравады нырнул в ледяную воду, его скрутило так, что врачи едва успели спасти. Двусторонняя пневмония, больничная палата с облупленными стенами, капельницы и надсадный кашель, разрывающий грудь. Целый месяц между жизнью и смертью — отрезвляющий опыт, который действует сильнее любых нравоучений.
Вернувшись домой осунувшимся, будто припорошенным серым пеплом, Богдан впервые по-настоящему ощутил страх. Не перед смертью — её он как раз не боялся. Его испугало одиночество, ставшее почти осязаемым в пустой квартире. Марта, измученная уходом за сыном, смотрела на него молча, с тяжёлым упрёком в глазах. В этой гулкой тишине, впервые за долгие годы, в его голове прозвучал не победный марш, а настойчивый внутренний вопрос: «Кто ты? Что ты создал? Кому ты нужен, кроме матери — и то лишь потому, что она мать?»
Весна в Василькове выдалась поздней, но стремительной. Снег растаял почти внезапно, обнажив тёмную влажную землю, а Светлое Озеро с оглушительным треском освободилось от ледяной корки. Богдан приехал с матерью на дачу — проветрить дом, перекопать грядки. Простая физическая работа помогала унять беспокойные мысли. И именно тогда он увидел Ганну.
Она стояла у калитки соседнего участка, и Богдан застыл, сжимая в руках лопату. Перед ним была уже не та нескладная девочка с тонким хвостиком. Теперь это была молодая женщина в лаконичном тренче цвета кофе с молоком и аккуратных ботильонах. Пепельные волосы мягко ложились на плечи, подчёркивая лицо с большими серыми глазами, в которых читались спокойствие и уверенность. Лёгкий макияж лишь усиливал это впечатление. Прежняя угловатость исчезла — фигура стала стройной и женственной. Ганна больше не опускала взгляд; она смотрела прямо, без тени прежнего восхищения.
— Ганна?.. — растерянно произнёс Богдан, внезапно осознав, как нелепо выглядит в поношенных спортивных штанах и резиновых сапогах. — Тебя и правда не узнать. Прямо как из столицы.
— Здравствуйте, Богдан, — ответила она ровным, спокойным голосом и, едва заметно кивнув, направилась к дому, не задерживаясь ни на секунду.
Это было похоже на удар. Даже не удар — на выстрел в упор. Он привык видеть в её глазах смущение, робость, затаённое обожание, но никак не холодную вежливость. Богдан почувствовал себя растерянным подростком.
— Мам, что происходит с Ганной? — спросил он вечером, когда Марта шумела посудой на летней кухне.
— А что с ней может происходить? — не оборачиваясь, отозвалась мать. — Умница она. В Запорожье уезжает — там предложили должность заведующей отделом в центральной библиотеке. Квартиру уже сняла. И не одна, к слову. Жених у неё есть, архитектор. Кольцо подарил. Михаил рассказывал, осенью свадьба намечается. Вот такие дела, сынок.
У Богдана словно почва ушла из-под ног. «Запасной вариант» — собственные слова больно отозвались в памяти. Пока он считал её своей тихой поклонницей, наивной девочкой с книгой, она строила самостоятельную, насыщенную жизнь. Жизнь, в которой для него не предусматривалось места.
Он не находил себе покоя. Вышел в сад, дошёл до старой яблони, за которой начинался участок Марченко. Ганна сидела на веранде с книгой, но не читала — просто смотрела, как гаснет закат. Богдан, собрав остатки прежней самоуверенности, перегнулся через забор.
— Ганна, можно на минуту?
