Только по рассказам деда он представлял её: на влажном клочке бумаги — расплывшаяся помада, а в алой нитке запутался длинный тёмный волос. Выходило, что она была совсем юной. Возможно, даже слишком. А может, рядом с ней тогда не оказалось никого.
Последние четырнадцать дней деду стремительно становилось хуже. Лёгкие сипели, ночной кашель буквально разрывал его, и Богдан боялся сомкнуть глаза, чтобы не пропустить очередной приступ. Однажды на рассвете старика забрала скорая — в городскую больницу. Ни средств, ни лекарств, ни какой-либо поддержки. Лишь этот худощавый мальчишка сопровождал его.
В то утро Богдан так и не поел. Желудок болезненно сжимался, во рту стояла сухость. У вокзала обсуждали пышную свадьбу в особняке под Полтавой, в Гостомеле. Говорили, будто всё там словно на экране: ведущие, предприниматели, артисты, цветы привозят машинами, а столы гнутся от угощений.
Богдан сглотнул и направился туда. Не из праздного интереса — от голода.
У ворот его охватил страх. Охранники, чёрные автомобили, женщины на высоких каблуках, мужчины в светлых костюмах, музыка, смех и густой аромат дорогого парфюма. Он держался в стороне, почти спрятавшись за декоративной аркой возле ящиков с напитками. На него бросали взгляд — и тут же забывали.
Столы ломились от блюд, от одного вида которых темнело в глазах: румяная утка, домашняя колбаса, рулеты с сыром, пончики, свежие ягоды, узвар, лимонад, горячее мясо с таким запахом, будто это не еда, а само счастье.
Молодая помощница повара в белом фартуке перехватила его взгляд.
— Ты чей? — негромко поинтересовалась она.
Богдан опустил глаза.
— Ничей.
Она на мгновение застыла, затем торопливо выложила ему на тарелку горячую картошку, кусок мяса и ломоть хлеба.
— Садись вон там, за колонной. Быстро поешь. И смотри, чтобы охрана не заметила.
— Спасибо, — едва слышно ответил он.
Он устроился в уголке, прижал тарелку к груди и ел медлен
