Обед прошел в тягостном молчании, прерываемом только стуком вилок и шёпотом детей. Нина Аркадьевна ела только хлеб, демонстрируя крайнюю степень оскорбления.
Оля демонстративно откладывала зелень в сторону, будто это был яд. Дима ел быстро, не поднимая глаз, стараясь исчезнуть в пространстве собственного стула.
Когда пришло время чая, Нина Аркадьевна встала.
— Спасибо, Катя. Было… поучительно. Мы, пожалуй, поедем. Дома у меня в холодильнике остался нормальный салат, Оля, заедешь — заберешь половину. Нельзя же детей кормить травой.
Когда дверь за родственниками закрылась, Катя вернулась на кухню. Горы грязной посуды, остатки непризнанных деликатесов. Дима подошел сзади, обнял её за плечи, но Катя почувствовала, что его руки холодные.
— Ну зачем ты так? — тихо спросил он. — Могла бы хоть один салат сделать для вида. Теперь они полгода будут это вспоминать.
— Для вида, Дима? А когда я буду жить для себя? Не для вида, не для мамы, а для нас?
— Ты делаешь из мухи слона, — он отстранился. — Это просто еда. Но ты выбрала поссориться с моей семьей из-за горчицы и меда. Это было глупо.
Он ушел в комнату, включил компьютер. Катя осталась одна среди остатков праздника, который она так хотела сделать своим.
Прошло два месяца. Февральская слякоть сменилась пыльным апрелем. Отношения в семье вроде бы наладились, но в воздухе постоянно висело это липкое «извинись перед мамой».
Дима всё чаще задерживался на работе, а когда приходил, постоянно переписывался с Олей. Катя чувствовала, что за её спиной выстраивается какой-то невидимый заговор, тихий саботаж её присутствия.
Однажды в субботу Дима сказал, что ему нужно съездить к матери — помочь с краном. Катя осталась дома. Ближе к вечеру она поняла, что забыла сказать ему купить хлеба, и набрала номер.
Трубку сняли не сразу. Судя по звукам, в квартире Нины Аркадьевны было многолюдно.
— Да, Димка, соль передай! — услышала она голос Оли. — И скажи Лене, чтобы она соус не пересолила. Леночка, ты чудо, у тебя рука легкая, не то что у некоторых.
Катя замерла. Какая Лена?
