Андрей стоял неподвижно, и в этот момент он казался старше на десять лет. Его пальцы, привыкшие к точности микрометров и чертежных инструментов, судорожно сжали край скатерти.
Гости, стараясь не смотреть на разыгрывающуюся драму, потянулись к выходу, оставляя хозяев наедине с их личной катастрофой.
— Мама, — голос Андрея вибрировал от сдерживаемого гнева, — это дом не мой. Это наш с Алисой дом. Мы строили его на её гранты, на мои патенты и на наше общее будущее. Это не общежитие и не родовое гнездо для всех обиженных судьбой.
— Вот как ты заговорил? — Нина Павловна картинно прижала ладонь к груди. — Алиса… Конечно, жена важнее матери. А то, что я тебя растила на одну зарплату, когда отец ушел, это уже списано в утиль? Маша, ты слышишь? Брат нас за людей не считает.
Маша, всё это время молча жевавшая канапе, вдруг подала голос:
— Да ладно тебе, мам. Я же говорила — они тут в шоколаде, им наши проблемы до лампочки. Поехали на вокзал, что ли?
— Нет, вы не будете здесь жить, — отрезал Андрей, и его слова прозвучали как финальный щелчок закрывающегося замка. — Ни в одной комнате, ни в кладовке, ни на чердаке. Это не обсуждается. Я помогу тебе вернуть задаток жильцам. Я оплачу тебе месяц аренды в другом месте, если ты так боишься возвращаться в свою «двушку». Но здесь — нет.
Нина Павловна не плакала. Она смотрела на сына взглядом, полным искренней ненависти. Для неё мир всегда делился на тех, кто дает, и тех, кто обязан.
— Ну что ж, — она медленно поднялась, поправляя свое платье с аляпистыми цветами. — Запомни этот вечер, Андрей. Когда тебе самому приткнуться будет некуда, вспомни, как ты захлопнул дверь перед матерью.
Они ушли, громко хлопнув тяжелой дубовой дверью. В доме повисла звенящая, пыльная тишина.
Андрей вышел на террасу. Алиса стояла, опершись на перила, и смотрела, как внизу, у подножия холма, зажигаются огни города.
Она не плакала и не упрекала. В её мире — мире грибных ферментов и сложных биологических структур — паразит никогда не считался гостем. Он был угрозой системе.
— Ты в порядке? — тихо спросил он, подходя сзади.
— Я думаю о том, что структура нарушена, — отозвалась она, не поворачиваясь. — Ты всё сделал правильно, Андрей. Но теперь между нами и твоей семьей пролегла трещина. Она зарастет, но шрам останется.
Прошло три года.
Жизнь в доме со светлыми окнами текла своим чередом, но та праздничная легкость, что была в день новоселья, так и не вернулась.
Андрей исправно переводил матери деньги — сумму, достаточную для комфортной жизни, но недостаточную для того, чтобы она снова попыталась совершить какой-нибудь авантюрный маневр.
Нина Павловна деньги брала, но на звонки отвечала сухо, короткими фразами, словно выставляя сыну счет за его «предательство».
Маша так и не восстановилась в университете. Она переезжала из одного арендованного жилья в другое, меняла работы и парней, каждый раз обвиняя в своих неудачах Андрея
«Если бы ты тогда пустил нас, я бы доучилась. У меня был бы диплом, а не эта копеечная работа в кофейне», — писала она ему в редких сообщениях.
Трагедия случилась тихим ноябрьским вечером. Андрей возвращался из лаборатории, когда зазвонил телефон. Это была Маша. Её голос, обычно капризный и колючий, теперь был полон животного, первобытного ужаса.
