Domsovety
— Ноги ему помой, Оксана. И ногти подстриги, а то уже когти, как у хищной птицы.
Фу, даже глядеть неприятно! Ну что ты стоишь, пошевеливайся.
Людмила с отвращением скривилась и кивнула в сторону мужа, дремавшего в кресле. Оксана застыла на месте. Она только что перемыла посуду после ужина — ужина, на который сама заработала и который сама приготовила.
— Людмила, вы это серьезно?
— А что тут такого? У него спина ноет, наклониться не может.
А мне… мне неприятно, Оксаночка. Сама понимаешь — возраст, запах этот старческий.
Ты молодая, тебе проще.
— Проще? — Оксана медленно обернулась. — Я вам не медсестра и не банщица.
Это ваш муж, вы с ним сорок лет прожили.
Если ему тяжело, почему этим должна заниматься я?
Свекровь недовольно сжала губы.
— Потому что ты живешь в этом доме.
Потому что мы приняли тебя как родную, когда у тебя за душой ни копейки не было.
Или память подводит?
— Я здесь живу, потому что оплачиваю эту квартиру, — голос Оксаны дрогнул, но она удержала себя в руках. — И продукты покупаю я.
И ваши лекарства — тоже.
— Вот опять начинается! — Людмила всплеснула руками и крикнула в сторону комнаты: — Роман!
Роман, выйди-ка, послушай, как твоя жена со мной разговаривает!
Совсем стыда нет.
Роман, сутулый, в растянутых спортивных штанах, выглянул из комнаты.
Он неловко посмотрел сначала на жену, потом на мать.
— Оксан, ну зачем ты так? Маме тяжело, папе плохо.
Неужели трудно помочь?
— Трудно, Роман. Мне тяжело работать на двух работах, пока ты «ищешь себя», лежа на диване.
Мне нелегко тянуть на себе троих взрослых людей, один из которых считает меня прислугой.
— Вот видишь! — с торжеством воскликнула Людмила. — Слышишь, каким тоном она говорит?
Грубиянка! И всегда такой была, сколько я ни старалась приучить ее к порядку.
Тонкая струна внутри, отвечавшая за терпение и человеческое отношение к этим троим, внезапно оборвалась.
И Оксана ясно осознала: так дальше продолжаться не может.
Двадцать лет назад она, юная и влюбленная, переступила порог этой семьи с открытой душой.
Называла Людмилу «мамочкой», пекла для нее любимые пироги с брусникой, на каждый праздник дарила дорогие платки и духи, откладывая на них месяцами.
Когда Людмила оказалась в больнице после операции на желчном пузыре, Оксана почти не отходила от ее постели.
Выносила судна, протирала свекровь влажными салфетками, кормила домашним бульоном с ложечки.
— Спасибо тебе, девочка, — шептала тогда Людмила.
Но стоило ей вернуться домой, как благодарность будто испарилась.
— Суп пересолила, — говорила она, отставляя тарелку. — И плинтусы пыльные. Хозяйка ты, Оксана, если честно, так себе.
Оксана терпела. Она верила, что доброта со временем растопит лед.
Надеялась, что однажды свекровь оценит ее старания, перестанет смотреть исподлобья и поймет: она старается ради общего дома.
Со временем свекор, Юрий, совсем сдал.
Он никогда не возражал жене, лишь смущенно отводил взгляд, когда Людмила в очередной раз отчитывала невестку.
А Роман… Роман просто привык к тому, что за него всегда все решают женщины.
