— Кому?
— Нам.
— Нам? — Оксана коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. — В твоём «нам» нет моей дочери. И меня там почти не осталось. Есть только квадратные метры.
Он вспыхнул, будто его ударили.
— Да кому сдалась твоя квартира? Не придумывай!
Оксана ничего не ответила. Спокойно выдвинула верхний ящик комода, достала папку с бумагами и положила её сверху на чемодан.
— Тогда повторю, чтобы не возникало иллюзий. Квартира принадлежит мне. Я купила её задолго до знакомства с тобой. София — моя дочь. И сейчас ты собираешь вещи и уходишь.
По его лицу пробежала растерянность. Похоже, он до последнего был уверен, что она ограничится слезами и уговорами.
— Ты это серьёзно говоришь?
— Более чем.
Он привычно попытался перейти к давлению:
— А если я никуда не пойду?
— Тогда я позвоню в полицию. И прежде чем они приедут, приглашу соседей. Богдан слышал достаточно, чтобы мне не пришлось оправдываться, почему я выставляю тебя за дверь.
Тарас замолчал. Это молчание было вязким, неловким, почти трусливым — таким же, как когда-то у Руслана в похожей ситуации. Когда аргументов нет, мужчина сначала повышает голос, а потом выжидает: вдруг женщина сдастся.
Оксана не собиралась сдавать позиции.
Из детской вышла София. Бледная, с учебником, прижатым к груди. Её взгляд метался между чемоданом, Тарасом и матерью. И в этот момент Оксана отчётливо поняла: задержись она ещё на месяц — и ребёнок привык бы к мысли, что его можно «пристроить», если взрослому так удобнее.
— София, зайка, вернись в комнату, — мягко сказала она.
Девочка не шелохнулась.
— Мам…
— Пожалуйста. Я сейчас к тебе приду.
София кивнула и тихо ушла. Как всегда — бесшумно, стараясь не занимать лишнего пространства. Но в этом одном слове было столько испуга, что внутри у Оксаны всё окончательно окаменело.
Тарас тоже это услышал. И вдруг раздражённо бросил:
— Вот видишь! Она всё время подслушивает, стоит под дверью, смотрит этими глазами. С ней невозможно нормально жить!
— Невозможно жить только тем, кто пришёл сюда не любить, а устраиваться поудобнее, — спокойно ответила Оксана.
— Да ты вообще понимаешь, сколько я терпел?
— Нет, — покачала головой она. — Ты не терпел. Ты выжидал. Надеялся, что однажды я устану быть матерью и стану просто удобной женщиной с жильём.
Он резко дёрнул чемодан.
— Мать была права. Ты ненормальная.
— Передай ей, что я тоже кое-что поняла. У вас здесь нормальной жизни не получится.
Он в сердцах зашвырнул пару футболок обратно в шкаф.
— Думаешь, тебе кто-то спасибо скажет? Опять останешься одна. С ребёнком и своей гордыней.
Оксана посмотрела на него устало, почти без гнева.
— Лучше быть одной с дочерью, чем рядом с мужчиной, который считает интернат разумным выходом из семейных сложностей.
Он первым отвёл взгляд.
Тетяна Викторовна появилась через сорок минут — как и ожидалось. В вязаной шапке, тяжёлой шубе, с выражением оскорблённого достоинства.
— Что ты вытворяешь? — прошипела она с порога. — Тарас сказал, ты совсем разум потеряла!
Оксана уже стояла в прихожей. Чемодан был закрыт, куртка Тараса висела на дверной ручке.
— Ваш сын уходит.
— Никуда он не пойдёт. Он муж!
— Уже нет.
— Ты не имеешь права выгонять мужчину из семьи!
— Имею. Из своей квартиры. После того как он предложил отправить моего ребёнка в интернат.
Тетяна Викторовна сначала побледнела, затем вспыхнула.
— Да мало ли что человек в сердцах скажет! Мужчины резкие бывают. Из-за одной вспышки рушить семью — глупость!
— Это не вспышка. Это то, о чём он думал давно. Просто сегодня озвучил.
Свекровь приблизилась и перешла на ядовитый шёпот:
— Ты цепляешься за девчонку, потому что больше предъявить нечего. С тобой мужчине тесно. Квартира, конечно, удобная была. А теперь возомнила о себе невесть что.
Оксана даже не удивилась. Всё было предсказуемо — и от этого ещё противнее.
— У вас пять минут, — ровно сказала она. — Потом я закрою дверь.
— Тарас, ты слышишь? — взвилась Тетяна Викторовна. — Она нас выгоняет!
Тарас стоял за спиной матери и уже не выглядел грозным. В нём не осталось ничего от недавней уверенности. Самым неприятным было не его злость, а мелочность. Час назад он рассуждал о судьбе чужого ребёнка и чужой квартиры, а теперь жался к стене, ожидая, что мама всё уладит.
Оксана взялась за ручку двери.
— Выходите.
Тетяна Викторовна ещё долго говорила — о неблагодарности, о том, что «хороший мужчина на дороге не валяется», о позоре и о том, что София «испортила ей сына». Слова сливались в гул, как шум в подъезде.
Когда дверь наконец закрылась, тишина оказалась не спокойной — оглушительной. Будто в квартире всё это время гудел старый двигатель, и только сейчас его выключили.
Оксана прислонилась лбом к двери, постояла несколько секунд. Повернула ключ. Потом ещё раз — для верности. И направилась в детскую.
София сидела на краю кровати, сжимая в руках плюшевую лису, с которой давно не спала, но в трудные минуты неизменно брала её к себе. Увидев мать, она вскочила.
— Он ушёл?
Оксана кивнула.
— Да.
— Совсем?
Она обняла дочь так крепко, что та тихо охнула.
— Совсем.
София замерла, будто проверяя, правда ли это. А потом неожиданно расплакалась — негромко, осторожно, как плачут дети, которые слишком долго старались быть удобными.
— Мам… — прошептала она сквозь слёзы и, собираясь с силами, начала говорить.
