Тётя Лариса — мамина старшая сестра, женщина шестидесяти двух лет с колким языком и привычкой быть в курсе чужих дел, — объявилась сама. Позвонила на следующий день после дня рождения, будто не могла дольше держать новость при себе.
— Ну что, как ты? — спросила она тем особым тоном, которым интересуются не из любопытства, а из осведомлённости.
— Нормально, — коротко ответила Оксана.
— Про дачу уже знаешь?
— Да.
Повисла пауза. В ней ощущалось больше, чем в словах, и Оксана не выдержала:
— Ты была в курсе?
Снова тишина.
— Была, — призналась Лариса. — Тетяна ещё в прошлом году обмолвилась, что собирается всё переоформить. Я пыталась её отговорить.
— И что она сказала?
— Что ты не пропадёшь. Что у тебя голова на плечах, работа стабильная. А Тарас… без неё шагу ступить не сможет.
Оксана слушала и чувствовала, как внутри что‑то холодеет. Больше всего пугало не то, что мать могла ошибиться. А то, что она всё просчитала. Спокойно, рассудочно. Разделила детей на две категории и поставила галочку напротив нужной строки.
— Лариса, ты вообще представляешь, сколько сейчас стоит эта дача?
Тётя ответила не сразу, но уже без прежней уверенности:
— Там ведь газ провели пару лет назад. Сосед говорил, что такие участки теперь нарасхват.
— И всё‑таки?
— Оксан, я не специалист по недвижимости. Но весной Тетяна узнавала расценки. Я случайно слышала разговор. Называли сумму… около трёх с половиной миллионов гривен.
Оксана замолчала.
— Значит, она знала цену, — произнесла наконец.
— Выходит, знала.
— И всё равно оформила всё на Тараса. Который до сих пор нигде не работает.
— Ну… он же сын.
— А я тогда кто? — тихо спросила Оксана. — Не ребёнок?
Лариса не нашлась, что ответить. Они распрощались. Оксана ещё долго сидела, глядя в одну точку и сжимая телефон в ладони.
Три с половиной миллиона. Это уже не просто шесть соток и старый домик с печкой. Это капитал. Это первый взнос за собственную квартиру, возможность перестать бояться завтрашнего дня, наконец-то почувствовать под ногами твёрдую почву. И мать прекрасно это понимала. Понимала — и всё равно сделала выбор.
Оксана набрала Олега.
— Там три с половиной миллиона, — сказала она вместо приветствия.
— Серьёзно? — он присвистнул. — Оксан, может, хотя бы проконсультируешься с юристом? Не обязательно подавать в суд. Просто узнать, какие есть варианты.
— Пока нет. Сначала я должна поговорить с мамой.
— Поверь, разговор с адвокатом может оказаться проще.
— Знаю, — вздохнула она.
В среду вечером Оксана приехала к матери без звонка — чего раньше никогда себе не позволяла. Тетяна удивилась, но дверь открыла. Поставила чайник, разлила чай, привычно поинтересовалась работой.
Оксана дождалась, когда они сядут друг напротив друга.
— Мам, ты знала реальную стоимость дачи?
Кружка негромко стукнулась о блюдце.
— Что значит «знала»?
— Ты же весной узнавала цены. Это правда?
Тетяна помедлила.
— Ну, интересовалась. И что?
— То есть тебе было известно, что речь идёт о трёх с половиной миллионах гривен, и ты всё равно переписала всё на Тараса.
— Оксана, это моё имущество. Я вправе распоряжаться им так, как считаю нужным.
— Я не о праве. Я о выборе. Ты понимала, что отдаёшь ему три с половиной миллиона, а мне — ничего?
В голосе матери впервые зазвенело раздражение:
— У тебя есть работа! Ты самостоятельная, у тебя всё складывается! А Тарасу тяжело, у него не получается!
— Что именно не получается, мам?
— Он… ищет себя.
— Ему двадцать девять.
— Люди разные! Ты всегда была сама по себе — с детства. Всё сама. А он другой. Ему нужна поддержка.
Оксана внимательно смотрела на мать. Та говорила искренне — без тени сомнения. И именно это ранило сильнее всего. Тетяна не чувствовала вины. Она была убеждена, что поступила правильно.
— Мам, ты помнишь, как после института я осталась в городе?
— Конечно.
— Помнишь, что два года я жила в съёмной комнате ещё с двумя девочками, потому что не могла позволить себе отдельное жильё? И ни разу не попросила у тебя денег?
— И правильно, что справилась.
— Я не «правильно справилась». Я просто понимала, что просить бессмысленно. Ты бы всё равно сказала, что Тарасу нужнее. Я это поняла ещё в двадцать два. — Она сделала паузу. — Ты не помогла тому, кто справлялся молча.
