Она всё‑таки решилась заговорить. В её глазах стояли слёзы, ресницы блестели от влаги, а слова давались с трудом — голос то срывался, то совсем стихал. Она делала паузы, будто собиралась с духом перед каждым следующим признанием, и из‑за этого её рассказ звучал ещё болезненнее.
— Тарасу нужна серьёзная терапия, — выдохнула она наконец. — Он сейчас в стационаре. Лечение дорогое… слишком дорогое. У меня таких средств нет. Я продавщица в киоске, всё, что получаю, уходит на аренду и еду. Его приятели исчезли, едва узнали, что он расстался с вами. Родных у него нет — вы сами знаете, он давно один. Мне больше не к кому обратиться.
Она умолкла. В тишине отчётливо щёлкал настенный хронометр — тот самый, что Тарас когда‑то выторговал на блошином рынке лет пятнадцать назад. Секунды падали тяжело, будто удары металла о металл. Тарас в больнице? Надолго? Тот самый Тарас, который никогда не жаловался на самочувствие, всегда держался уверенно, словно ему всё нипочём? В груди у меня что‑то оборвалось, но почти сразу возникла холодная мысль: а если это ложь? Если она пришла выманить деньги? А вдруг они всё это подстроили?
Я сама не заметила, как задала вопрос резче, чем собиралась:
— Зачем вы вообще расписались? Через месяц после развода — это что за спешка? Он изменял мне с вами? Вы были его тайной связью?
Мария вздрогнула так, будто я её ударила. Лицо и без того бледное стало почти прозрачным. Она осторожно поставила кружку на стол, словно боялась, что та разобьётся.
— Нет, — тихо произнесла она. — Никакой измены не было. Мы познакомились за две недели до регистрации. Всего две недели.
Я онемела. Две недели? В голове не укладывалось, как можно связать жизнь с человеком, едва успев узнать его имя. Разве так женятся, если нет безумной страсти или тайной связи?
— Наш брак… он формальный, — продолжила Мария, избегая моего взгляда. — Мне нужна была прописка. И официальный статус. И хоть какая‑то защита. Я выросла в детдоме, потом перебивалась по съёмным комнатам, торговала на рынке. За мной тянулись долги бывшего парня — он обчистил меня и исчез. Я по глупости подписала бумаги и стала поручителем. Меня могли выселить, могли обязать платить по его счетам. Я случайно рассказала об этом Тарасу — мы стояли в очереди в поликлинике, два часа ждали приёма, и я разрыдалась прямо у регистратуры. Он всё выслушал… и предложил расписаться. Просто чтобы помочь.
Она всхлипнула и добавила почти шёпотом:
— Я решила, что он шутит. Или рассчитывает на что‑то взамен. Но он сказал: «У меня нет дочери. Если бы была, хотел бы, чтобы она была похожа на тебя». Он относился ко мне как к ребёнку. Ни разу не перешёл границу. Ни одного намёка.
Я смотрела на неё и пыталась совместить услышанное с образом человека, которого знала столько лет. Мой рассудительный, осторожный Тарас, способный неделями выбирать бытовую технику, взвешивая каждую мелочь, — и вдруг такой шаг? Жениться на почти незнакомой девушке, чтобы уберечь её от бед? Поставить под удар собственную репутацию, окончательно перечеркнуть всё между нами?
— И вы согласились? — спросила я. Голос мой прозвучал сухо и хрупко, как ломкая бумага.
— Да, — ответила она без колебаний. — Потому что у меня не было выхода. И потому что за много лет это был первый человек, который проявил ко мне человеческое участие.
Она неловко сунула руку в карман старого пальто. Я заметила, что на рукаве криво заштопана дырка — явно своими руками, без особого умения. Мария достала из кармана помятую фотографию и протянула её мне.
Я взяла снимок — и сердце болезненно сжалось.
Это было наше фото с Тарасом. Чёрное море, август две тысячи десятого года. Мы стоим на набережной, ветер развевает мои волосы, он обнимает меня за плечи и улыбается той самой улыбкой, которая появлялась только в те годы…
