…обратиться.
Я мягко остановила её, не позволив договорить. Молча расстегнула сумку, вынула заранее приготовленный конверт и положила перед ней на кухонный стол. Затем достала ещё одну вещь — старого плюшевого медвежонка с надорванным ухом, того самого.
— Это тебе, София, — сказала я, присев рядом с девочкой так, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Он уже потрёпанный, но очень верный друг. Твоя мама когда-то не расставалась с ним по ночам. А ухо ему оторвала, когда решила проверить, что у него внутри. Любопытства ей всегда было не занимать.
София перевела взгляд с игрушки на Оксану, потом снова на меня. Осторожно взяла мишку и крепко прижала к себе. На её лице впервые мелькнуло что-то похожее на улыбку — едва заметную, неуверенную, но настоящую.
— Собирайтесь, — произнесла я, поднимаясь. — Поедем ко мне.
Оксана растерянно моргнула, её глаза всё ещё были припухшими от слёз.
— Куда… к тебе?
— Да. У меня две комнаты, места хватит всем. С этой квартирой разберёмся — закроем вопрос. И ты сюда больше не вернёшься. Ни при каких обстоятельствах.
Она смотрела на меня долго, будто пыталась убедиться, что ослышалась. В её взгляде перемешались стыд, опаска, недоверие и крошечная искра надежды. А потом она вдруг всхлипнула — громко, по-детски — и прижалась ко мне, спрятав лицо у меня на плече.
До дома мы добирались на такси. София почти сразу задремала на заднем сиденье, не выпуская медвежонка из рук. Оксана сидела рядом со мной, глядя на огни вечернего Киева за стеклом. Я не задавала вопросов — ей нужно было просто побыть в тишине.
— Знаешь, — тихо произнесла она, когда машина уже сворачивала к нашему двору, — я была уверена, что ты никогда меня не примешь. После всего, что наговорила… Я тогда выбрала Тараса, поверила ему, а не тебе. Я ведь тебя предала.
Я покачала головой.
— Я не прощала и не осуждала. Я просто ждала. Верила, что однажды ты всё-таки наберёшь мой номер. Не сегодня — так позже. Но звонок будет.
В ответ она лишь крепче переплела свои пальцы с моими.
Дома я устроила им место в гостиной: разложила старый диван, ещё бабушкин, но всё такой же удобный. Софию аккуратно уложили, накрыли тёплым пледом. Оксана села на кухне, обхватив ладонями чашку с горячим чаем, и молча наблюдала, как я достаю из шкафа печенье.
— Ты даже не спрашиваешь, откуда этот синяк на руке, — вдруг сказала она.
— Расскажешь, когда будешь готова. А если не захочешь — тоже правильно. Сейчас важно другое: ты здесь, и ты в безопасности.
Она кивнула, и по щекам снова потекли слёзы — тихие, без рыданий. Капли падали прямо в чай. Я не стала её утешать словами. Просто подвинула ближе сахарницу и осталась рядом. Иногда присутствие важнее любых разговоров.
Когда Оксана наконец ушла спать, я ещё долго сидела одна. За окном моросил холодный октябрьский дождь, капли равномерно стучали по подоконнику. На холодильнике висела старая открытка: «Маме от Оксаны. Я тебя люблю!» Я смотрела на неровные детские буквы и думала, как странно всё складывается. Годами можно жить с убеждением, что тебя вычеркнули из чужой жизни. А потом выясняется — человек просто боялся вернуться, думая, что дверь давно заперта. Хотя она всего лишь была прикрыта.
Медвежонок теперь сидел на подоконнике в гостиной, его стеклянные глаза отражали тусклый свет улицы. Я поправила его, чтобы не упал, и, выключая свет, впервые за два года почувствовала спокойствие. Завтра начнётся новый день. И он обязательно будет светлее прежних.
