Максим поспешил за матерью — проводить, успокоить, как он делал это всегда. Наталия осталась одна на кухне. Она молча собрала со стола тарелки и включила воду. Губка скользила по керамике, а она с остервенением терла поверхность, будто вместе с жиром можно было стереть и горечь последних минут.
Из прихожей доносились приглушённые голоса: раздражённое ворчание Галины и тихие, примирительные слова Максима. Затем хлопнула дверь ванной — свекровь, очевидно, решила ополоснуть руки перед уходом. Послышался шелест одежды, скрип дверцы шкафа.
Наталия поставила очередную чистую тарелку в сушилку и уже собиралась вернуться к раковине, когда сквозь шум воды уловила странный звук. Едва различимый, стеклянный. Дзинь. Через секунду — снова. Тонкий, будто кто-то осторожно сталкивал банки друг с другом. Звук шел из узкого прохода, где находилась кладовка.
Она моментально перекрыла воду. В квартире воцарилась тишина. Только из спальни доносился приглушённый голос Максима — он, кажется, уже говорил по телефону.
Наталия тихо вышла в коридор и, затаив дыхание, заглянула за угол.
Картина, открывшаяся её глазам, заставила её замереть. Галина, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, стояла на коленях перед огромной клетчатой сумкой — из тех, что обычно таскают торговцы на рынках. Дверь кладовки была распахнута настежь. Свекровь ловко снимала с нижних полок трёхлитровые банки с маринованными помидорами и аккуратно укладывала их в сумку, перекладывая старыми газетами. Рядом уже лежали банки поменьше — с тем самым малиновым вареньем, которое она так нахваливала за столом.
— Что вы делаете? — голос Наталии прозвучал резко и холодно, словно щёлкнул кнут.
Галина дёрнулась так, что едва не уронила банку с лечо. На её лице мелькнуло выражение застигнутого врасплох человека, но уже через секунду его сменило привычное надменное раздражение.
— Забираю то, что по праву принадлежит моему сыну, — процедила она, продолжая заталкивать банку в сумку. — Раз уж его жена оказалась такой мелочной. Я мать. И я имею полное право позаботиться о своих детях. А ты мне не начальница.
Наталия шагнула вперёд и крепко взялась за ручку баула.
— Достаньте всё обратно. Сейчас же.
— Убери руки! — зашипела Галина, вцепившись в сумку с неожиданной силой. — Это не твоё! Квартира в ипотеке, Максим за неё платит! Продукты куплены на его деньги! Ты тут вообще на птичьих правах!
Шум привлёк Максима. Он вышел из спальни и застыл в коридоре, переводя растерянный взгляд с распахнутой кладовки на мать, сидящую на полу в обнимку с сумкой, доверху набитой стеклянными банками.
— Мама… — выдохнул он. — Ты что творишь?
— Навожу порядок, — с достоинством ответила Галина, поднимаясь и отряхивая юбку. — У вас всего вдоволь, не обеднеете. А Ольге с детьми пригодится. Максим, скажи своей жене, чтобы отпустила сумку. Я вызову такси и поеду.
Максим подошёл ближе. Он заглянул внутрь: металлические крышки поблёскивали в полумраке. Потом посмотрел на Наталию. Она была бледна, но её взгляд оставался твёрдым и ледяным.
Наталия медленно разжала пальцы, выпрямилась и, не отводя глаз от мужа, сказала:
— Максим. Если эта сумка выйдет из квартиры, я соберу свои вещи и уйду. Это не шантаж. Это факт. Я не останусь там, где меня не уважают, где мой труд считают пустяком и где мои вещи выносят тайком, словно чужое добро.
Галина фыркнула.
— Напугала! Иди, кто держит! Мой сын найдёт себе женщину получше — хозяйственную, покладистую, которая мать уважать будет. Максим, помоги молнию застегнуть, а то заело.
Но Максим не двинулся с места. Он смотрел на мать так, будто видел её впервые. Будто что‑то важное внутри него наконец стало на свои места. Перед глазами всплыли вечера, когда Наталия часами стояла у плиты. Как он сам таскал тяжёлые пакеты с овощами. Как Галина регулярно просила деньги — то на ремонт квартиры Ольги, то на занятия для её детей, то на новую резину для машины зятя. И теперь — она тайком выносит из их дома еду, не считаясь ни с кем и ни с чем.
