— Внизу, в шкафчике слева. Та, что с красной крышкой, самая большая.
— А соль где искать?
— Над плитой, правая полка.
Я отключилась и невольно усмехнулась. За двадцать четыре года он ни разу не открывал тот шкафчик сам. В собственном доме не знал, где стоит соль.
На следующий день звонок повторился.
— На какой программе стирать рубашки?
— «Хлопок, сорок градусов». Кондиционер — синяя бутылка под раковиной.
— А остальное бельё?
— «Деликатная стирка». И не смешивай всё подряд.
Он, конечно, смешал. Три белые рубашки отправились в барабан вместе с красной футболкой Максима. К ночи позвонил почти в одиннадцать:
— Они розовые. Что теперь?
— Иди и купи новые, — ответила я спокойно.
На третий день мне набрала Людмила Петровна.
— Оксаночка, когда ты вернёшься? Тарас ведь совсем один…
— Но я же, по вашим словам, ничего не делала. Значит, моё отсутствие ничего не меняет. Разве нет?
В трубке повисло тяжёлое молчание. Я слышала её дыхание.
— Приезжай, — произнесла она тише обычного и отключилась.
На пятый день позвонил Артём.
— Мам, папа сжёг сковороду. Ту, с антипригарным покрытием.
— Каким образом?
— Поставил на плиту и ушёл смотреть футбол. Я пришёл из школы — кухня вся в дыму.
— Никто не пострадал?
— Нет. Но в холодильнике почти пусто. Он накупил пельменей и сосисок. Уже пятый день одно и то же. Максим смотреть на них не может.
— Пусть идёт в нормальный магазин и берёт продукты.
— Говорит, некогда. Работа, пробки, усталость.
— У меня тоже были работа, пробки и усталость. Но ужин каждый вечер как-то появлялся.
Артём замолчал.
— Мам, я понимаю. Но Максим очень скучает.
— Я тоже скучаю. Каждую минуту. Но если вернусь сейчас — через неделю всё станет прежним.
На седьмой день Тарас прислал фотографию. Раковина, забитая посудой до краёв. Рядом — куча несортированного белья. Пыль на полке в прихожей, липкий след на кухонном столе, немытый пол.
Подпись: «Довольна?»
Даже слово написал с ошибкой.
Я долго смотрела на снимок. Потом закрыла чат и ничего не ответила.
Надежда заглянула мне через плечо.
— Девятый день, — хмыкнула она. — Мой бывший сломался на шестой.
Мне было не до улыбок. На той фотографии — мой дом. Мои дети. Моя жизнь, которая рассыпалась, пока я пыталась доказать очевидное человеку, не замечавшему меня годами.
На девятый день Тарас пришёл сам. Позвонил в дверь. Надежда открыла и молча ушла в комнату, оставив нас на лестничной площадке.
Он стоял ниже на ступеньках. Мятая розовая рубашка — та самая. Небритый, с серыми тенями под глазами. В руке пакет с чем‑то готовым — запах майонеза и копчёностей выдал кулинарию.
— Вернись, — произнёс он негромко. Почти попросил.
— Зачем? Я же ничего не делаю.
— Оксана…
— Все эти годы ты повторял, что я «сижу дома». Что мои уроки — это хобби. Что четырнадцать часов в день — не труд. Что «так живут все». Девять дней без меня — и ты стоишь тут, небритый, в розовой рубашке, с пакетом из магазина.
Я вынула из кармана блокнот.
— Домработница — сорок тысяч грн. Повар — тридцать. Няня — двадцать пять. Итого девяносто пять тысяч в месяц. За двенадцать лет — тринадцать миллионов шестьсот восемьдесят тысяч гривен. Вот цена моего «ничего».
Он переводил взгляд с цифр на меня и обратно.
— Ты всерьёз это считала?
— Каждый день. Два месяца подряд.
Он провёл ладонью по лицу — медленно, словно стирал грим.
— Ладно. Я понял. Возвращайся.
— «Возвращайся» — не то слово. Нужно: «Я виноват. Прости, что обесценивал твой труд годами». Чувствуешь разницу?
Он не ответил. Постоял, глядя мимо меня, затем развернулся и стал спускаться. Пакет остался лежать на ступеньке.
Я подняла его. Внутри — «Оливье» в пластиковой коробке. 290 гривен.
Вернулась к Надежде, поставила салат на стол. Села. Чай в кружке остыл. За окном моросил равнодушный дождь.
И впервые за долгое время я не думала о завтрашнем ужине.
Прошло две недели. Тарас звонит ежедневно. Просит вернуться. Но слово «прости» так и не прозвучало. Только: «хватит», «дети скучают», «пора домой».
Людмила Петровна уже рассказывает знакомым, что я «сорвалась и бросила семью из-за каприза». Та самая Людмила, которая сама всю жизнь жила на полставки и теперь учит меня, какой должна быть жена.
Артём научился варить макароны и жарить яичницу. Говорит, что справляются. Но в голосе усталость. Максим приезжает ко мне по выходным, привозит тетради — я проверяю уроки.
Я же устроилась в образовательный центр официально. Преподаю математику. Оклад — тридцать восемь тысяч грн. Плюс частные занятия. В сумме выходит около пятидесяти тысяч в месяц. Оказалось, моё «хобби» вполне оплачиваемое. И навыки никуда не делись.
Тарас больше не жалуется, что устал меня «содержать». Теперь он устает от стиральной машины, плиты и грязной раковины. За девять дней доставки и полуфабрикаты обошлись ему дороже, чем те деньги, которые он выделял мне на месяц.
Я больше не «ничего не делаю». И внезапно выяснилось, что это «ничего» стоило очень дорого.
Скажите честно: я перегнула, что ушла? Или всё-таки правильно поступила, позволив ему почувствовать, сколько весит моя работа?
