— Оксаночка, здравствуй, родная! — голос Светланы Викторовны в трубке дрогнул, будто она едва сдерживала слёзы. — Как ты там, девочка?
— Всё в порядке, Светлана Викторовна, — сухо ответила Оксана, прижимая телефон к уху и продолжая идти.
— Я вот о чём хотела… Тарас сказал, что ты вроде бы не против, чтобы я немного у вас пожила. Совсем чуть‑чуть, месяц. Пока здоровье не наладится.
Оксана резко остановилась прямо посреди тротуара.
— Я такого не говорила. И чтобы не было недоразумений — я против.
— Как это против? — в голосе свекрови послышался надрыв. — Я же не навсегда! Всего на месяцочек!
— Нам негде вас разместить.
— Да хоть на раскладушке! Я тихонько, никому мешать не буду!
— Мой ответ остаётся прежним. Простите.
— Оксана, прошу тебя! Мне так тяжело одной. Давление скачет, в глазах темнеет, страшно засыпать… — причитала Светлана Викторовна.
— Тогда вам нужно к врачу, а не ко мне, — спокойно произнесла Оксана.
— Бессердечная! — вдруг выкрикнула свекровь. — Тарас прав, ты думаешь только о себе!
Оксана молча нажала «отбой». Пальцы подрагивали, в груди копилось глухое раздражение. Всё повторялось по кругу: жалобы, давление, страх, упрёки. Этот нескончаемый эмоциональный шантаж изматывал сильнее любого скандала.
Вечером Тарас сорвался. Он метался по квартире, повышал голос, размахивал руками.
— Она рыдала! Ты довела мою мать до истерики!
— Я всего лишь отказала, — ровным тоном сказала Оксана. — Честно и прямо.
— Честно? То есть ты признаёшь, что тебе наплевать на семью?
— Твоя мама — это твоя семья. А моя семья — это ты. Хотя, если честно, я уже начинаю сомневаться.
— Ты переходишь границы!
Он схватил кружку со стола и с силой швырнул её в раковину. Керамика разлетелась на осколки. Оксана даже не вздрогнула — только посмотрела на мужа холодно и устало.
— Разбитая посуда что‑то изменит? — тихо спросила она.
Тарас тяжело дышал, затем резко развернулся и ушёл в спальню, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
С тех пор каждый вечер превращался в испытание. Обвинения сыпались одно за другим: разрушила семью, не уважаешь старших, думаешь только о себе. Оксана старалась держаться, но силы таяли. Она просыпалась с тяжёлой головой, на работе путалась в документах, а возвращаясь домой, заранее чувствовала напряжение в воздухе.
В среду Тарас перешёл к ультиматумам.
— Если мама не переедет к нам, я уйду, — заявил он, глядя ей прямо в глаза.
— Куда именно? — спокойно уточнила Оксана.
— К ней. И подам на развод.
Она медленно опустилась на диван.
— Ты серьёзно?
— Более чем. Я не могу бросить мать. Если ты не принимаешь её — значит, не принимаешь и меня.
— Ты слышишь себя? Ты взрослый мужчина, а рассуждаешь как подросток.
— Я сын! И обязан заботиться о матери! А ты ведёшь себя как чужая!
Оксана слушала и чувствовала, как внутри что‑то меняется. Уважение, которое она ещё пыталась сохранить, исчезало стремительно и безвозвратно. Перед ней стоял не партнёр, а капризный мальчик, готовый разрушить брак ради прихоти матери.
В субботу, вернувшись из спортзала, Оксана застыла у двери: на пороге стояла Светлана Викторовна с двумя огромными сумками и сияющей улыбкой.
— Оксаночка! Решила всё‑таки приехать! Погощу денёк‑другой!
Тарас стоял рядом и старательно избегал взгляда жены.
— Я уже сказала, что это невозможно, — твёрдо произнесла Оксана.
— Ой, не начинай! — махнула рукой свекровь и, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь. — Пару дней — и всё!
Сумки громко опустились в прихожей. Светлана Викторовна прошла на кухню и тяжело опустилась на диван.
— Устала с дороги… Тарасик, принеси воды.
Оксана стояла в проёме, ощущая, как внутри поднимается горячая волна гнева.
— Вы не можете остаться здесь, — произнесла она ледяным тоном.
— С чего бы это? — нахмурилась свекровь. — Я мать Тараса. У меня есть право!
— Это моя квартира. И без моего согласия здесь никто не живёт.
— Оксана, хватит! — вмешался Тарас. — Мама переночует здесь. И точка.
— Нет. Не переночует.
Кухня мгновенно наполнилась криками. Тарас обвинял жену в бессердечии, Светлана Викторовна рыдала, прижимая ладонь к груди. А Оксана стояла посреди комнаты, ощущая, как внутри окончательно рушится что‑то очень важное, и понимала, что дальше так продолжаться не может.
