Галина Петровна скривилась так, будто внучка произнесла что‑то непристойное.
— Ой, только не начинай опять, — раздражённо отмахнулась она. — Ситуация тогда была такая, что не приведи Господи. Время тяжёлое, денег — кот наплакал. Я больная, старая, на какие средства должна была тебя содержать? Пенсия — слёзы одни. А в интернате тебя кормили, одевали, в школу устроили. Думаешь, мне легко было? Я, может, ночами глаз не смыкала, о тебе думала, молилась. Но жить как‑то надо было. И посмотри — выросла, не пропала, крыша над головой есть, работа есть. Значит, всё я сделала как надо.
— Как надо? — Оксана едва узнавала собственный голос. — Вы меня оставили одну. Вы — единственная родня. Мама с папой погибли, а вы… отправили меня в казённые стены.
— Довольно! — голос Галины Петровны щёлкнул, как плеть. — Перестань ныть. Было и прошло. Я ведь сейчас к тебе пришла. Неужели ты старуху на улицу выставишь? Люди засмеют. Скажут: внучка родную бабку выгнала.
Она окинула взглядом скромную комнату, задержалась на стенах, на окне, будто примеряя пространство к себе, и решительно добавила:
— Хватит разговоров. Собирайся. Поедем ко мне, мои вещи заберём. Иконы нужно перевезти, пока я ещё на ногах.
Оксана молча наблюдала, как бабушка снова натягивает калоши, и внутри всё сжалось. Она вдруг отчётливо ощутила себя той десятилетней девочкой, что стояла когда‑то в углу приёмной детдома.
Тогда, семь лет назад, она точно так же смотрела в спину уходящей Галине Петровне. Та даже не оглянулась. Оксана не плакала — слёз будто не осталось, всё внутри высохло и окаменело.
— Нет, — тихо произнесла она.
Бабушка застыла, не успев просунуть ногу в обувь.
— Что ты сказала?
— Нет, — уже твёрже повторила Оксана. — Вы здесь жить не будете.
Галина Петровна выпрямилась. В её глазах вспыхнул знакомый, колючий огонь.
— Это ещё почему? Я тебе кто? Родная бабка! Я тебя, можно сказать, вырастила, пока твоя мать по мужикам шлялась! — слова слетали легко, словно она переписывала прошлое на ходу.
— Мама ни за кем не бегала, — Оксана стиснула кулаки так, что ногти впились в кожу. — Она пахала на двух работах, пока отец пил. И вы её терпеть не могли. Вы её ненавидели.
— Молчи, соплячка! — Галина Петровна топнула ногой. — Я тебе жизнь спасла, а ты мне такое говоришь? Да я в суд пойду! Эту квартиру оспорю! Ты её на свои деньги купила? Нет! Государство дало, потому что ты сирота. А сиротой ты стала почему? Потому что я тебя пристроила? Нет! Потому что твои никчёмные родители сами разбились!
Слова ударили сильнее пощёчины. Оксана пошатнулась, словно действительно получила удар. Она знала, что бабушка презирала её мать, считала её виновницей всех бед, но услышать спустя годы такое — было невыносимо.
— Уходите, — едва слышно произнесла Оксана. — Сейчас же.
— И не подумаю! — упрямо заявила Галина Петровна и демонстративно опустилась на раскладушку, которая жалобно скрипнула под её весом. — Это и моя жилплощадь тоже. Я тебя растила, кровь моя — имею право.
— Вы меня не растили, — голос Оксаны дрожал, но она не позволила себе расплакаться. Слёзы подступали к горлу, душили, однако слабость показывать было нельзя — этому она научилась слишком рано. — Вы меня отдали, как ненужную вещь. Как старую мебель. Я была одна. Сначала распределитель, потом интернат. Вы ни разу не приехали. Ни на день рождения, ни на Новый год. Ни одного письма за семь лет. Я ждала — год, два… думала, вдруг заболели, вдруг что‑то случилось. А потом перестала ждать. Я вас похоронила для себя. Поняли? Похоронила. И вдруг вы появляетесь. Потому что у меня теперь есть квартира?
— Глупости болтаешь, — проворчала бабушка, но на мгновение отвела взгляд. — Тяжело мне было. Ноги отказывали.
— Неправда, — спокойно возразила Оксана. — Вы только что сами сказали, что прекрасно ходите по инстанциям и всё улаживаете.
