Горох к тому времени как следует набух. Оксана аккуратно слила мутную воду, залила свежую и вновь поставила кастрюлю на огонь.
— Надулся он, — тихо заметила Юлия. — Сидит, как мышь, и обижается.
— И пусть сидит, — отозвалась Оксана, помешивая ложкой. — Мне, между прочим, тоже не до смеха. У меня сегодня день рождения. Мне бы букеты принимать, а не мешки с горохом для «воспитательных целей».
Юлия усмехнулась, но тут же посерьёзнела:
— А если это всё было подстроено? Чтобы вы сцепились, чтобы Тарас растерялся и не встал на твою сторону. Старый приём — рассорить сына с женой, выставить невестку виноватой.
Оксана тяжело выдохнула:
— Я об этом думала. Только легче от этих мыслей не становится.
Когда часы перевалили за полночь и Юлия, обняв подругу на прощание, ушла, в квартире воцарилась тишина. Спустя какое‑то время дверь комнаты приоткрылась, и на кухню вышел Тарас.
На плите остывала кастрюля с густым гороховым пюре, рядом под крышкой ждали котлеты.
— Будешь ужинать? — спокойно спросила Оксана, не поворачивая головы.
Он подошёл сзади, обвил её руками и прижался лбом к её волосам.
— Прости меня, — глухо произнёс Тарас. — Я перегнул. Ты была права. Завтра поеду к маме и всё расставлю по местам.
Оксана молчала. В груди щемило — и от усталости, и от накопившейся обиды, и от облегчения, что он всё‑таки вышел.
— Я тебя люблю, — прошептал он. — И твой горох люблю. Пошли есть, я с утра крошки во рту не держал.
— Это не мой горох, а мамино «наставление», — попыталась пошутить она, смахивая слёзы.
— Значит, съедим наставление, — улыбнулся Тарас, целуя её в щёку и доставая тарелки. — Переварим — и всё уляжется.
Они ужинали почти молча. Вечер получился странным: и горьким, и тёплым одновременно. Пюре оказалось неожиданно вкусным — мягким, ароматным. То ли сорт и правда был отменный, то ли голод добавил прелести.
Утром Тарас сдержал слово и отправился к родителям. Оксана старалась не гадать, чем закончится разговор. Вернулся он поздно — заметно уставший, но спокойный.
— Поговорили, — коротко сообщил он. — Я сказал прямо: ещё один подобный выпад — и мы перестанем приезжать. Мама, конечно, расплакалась, назвала нас неблагодарными. Но отец её не поддержал. Представляешь? Впервые сказал, что с горохом был перебор.
Оксана крепко обняла мужа. Обещания свекрови она воспринимала осторожно, без иллюзий. Зато поступок Тараса значил для неё куда больше любых слов.
Мешок опустел быстро. Несколько дней подряд в доме готовили блюда из гороха: варили суп, делали пюре, однажды даже запеканку соорудили.
Икону поставили в сервант. Иногда Оксана останавливалась перед ней, разглядывая спокойный лик Богородицы. Странно, но образ больше не вызывал раздражения. Это была просто старинная красивая икона — возможно, и правда способная беречь дом, но уж точно не предназначенная для «стояния на горохе».
Для смирения ей вполне хватало повседневной жизни, свекрови и семейных испытаний.
А горох стал их маленькой легендой. Историей о том, как попытка поставить невестку на колени обернулась ужином примирения. Вместо того чтобы стать орудием наказания, он превратился в блюдо, разделённое на двоих.
Наверное, в этом и заключалась настоящая стойкость — принять удар, переварить его и сделать из него что‑то своё.
Иногда Оксане казалось, что именно с того вечера их брак стал прочнее. Словно тот самый горох, пройдя через кипение ссоры, связал их крепче — в одну общую, уже неразделимую историю.
