Я прошла глубже, провела пальцами по рядам корешков, задерживаясь то на гладких, то на шероховатых. У кассы тихо урчала кофемашина, пахло свежемолотыми зёрнами и корицей — аромат был густой, почти домашний. Я выбрала книгу почти наугад: историю о женщине, которая оставила город и перебралась в деревню. Решила по обложке — как когда-то выбирала на рынке помидоры, доверяя ладоням больше, чем разуму.
Дома положила покупку на прикроватную тумбу. Олег ничего не заметил — ни новой книги, ни того, что я легла позже обычного. Я читала по вечерам, по нескольку глав, и за четыре дня проглотила всё. На пятый снова открыла стеклянную дверь книжного.
С него всё и началось.
Потом появились курсы.
Я записалась на занятия по керамике. Со стороны это, наверное, выглядело нелепо: пятьдесят два года, бухгалтер с онемевшими от клавиатуры пальцами — и вдруг гончарный круг. Но объявление в подъезде будто специально ждало меня: между рекламой пластиковых окон и сообщением о собрании жильцов. Я сфотографировала его, не раздумывая, словно боялась передумать.
По средам я спускалась в полуподвальное помещение районного центра культуры. Небольшая мастерская, шесть человек, столы, круг, мешки с глиной. Преподавательницу звали Галина Маратовна — около шестидесяти, с короткой стрижкой, серьги из собственных бусин, под ногтями всегда следы глины.
Мне нравился не результат — он выходил смешным и неровным. Чашки перекошенные, вазочки тяжёлые, с толстыми стенками. Но удовольствие было в другом: руки делали что-то, что не имело никакой пользы. Ни дебета, ни кредита. Ни ужина, ни глажки. Глина была прохладной и послушной, и я мякла её, как ребёнок, не думая о конечной форме.
Однажды Галина Маратовна остановила меня и мягко сказала:
— Оксана, вы слишком нажимаете. Не давите так. Форма должна родиться сама.
Я кивнула, а внутри будто щёлкнуло. Похоже, речь шла не только о глине.
Олег обратил внимание через месяц. Не на занятия — он по-прежнему уверен, что по средам я встречаюсь с подругой. Его насторожило другое: я стала возвращаться позже и по утрам варила кофе на две чашки.
— Ты и себе наливаешь? — спросил он однажды.
— Да.
— С каких это пор?
— Недавно решила попробовать.
Он посмотрел на меня с лёгким недоумением. Без тревоги, без раздражения — скорее, как человек, который заметил, что в комнате передвинули кресло на пару сантиметров. Всё то же самое, но ощущение иное.
Старое пальто я не выбросила. Просто купила ещё одно — в секонд-хенде на Первомайской. Тёмно-бордовое, шерстяное, с крупными деревянными пуговицами. Продавщица уверенно сказала: «Вам очень идёт». Я понимала, что она говорит это каждому, но всё равно поверила. Даже не ей — себе. Мне вдруг захотелось верить.
Постепенно я начала разговаривать с соседкой снизу — Ларисой Степановной, ей семьдесят три. Раньше мы ограничивались кивком в лифте. Однажды я задержалась, расспросила про её кота, про давление, про внуков. Она сначала растерялась, потом расцвела и пригласила на чай.
Я стала заходить. Мы сидели за столом с тонкими чашками в золотистой каёмке. Лариса Степановна рассказывала о своём покойном муже, Игоре — инженере, который коллекционировал марки. Она доставала альбомы, раскрывала плотные страницы, и передо мной мелькали крошечные прямоугольники из Кубы, Монголии, ГДР. Я смотрела на них и думала: оказывается, мир всё это время был совсем рядом, за стеной, а я жила, будто в наушниках.
В ноябре позвонила дочь. Обычное воскресное «Как ты, мам?».
— Я начала ходить на керамику, — сказала я вместо привычного «всё нормально».
— Куда? — она даже переспросила.
— Леплю из глины. По средам.
— Мам, ты правда?
— Абсолютно. Хочешь, сделаю тебе чашку?
Она рассмеялась — не снисходительно, а удивлённо и тепло. В её смехе было что‑то новое, будто она вдруг увидела меня иначе.
— Сделай, — сказала она.
И я сделала. Неровную, с толстым дном и чуть перекошенным краем. Но это была первая вещь за долгие годы, созданная не по необходимости, а по желанию, и, держа её в руках, я уже знала, что на этом не остановлюсь.
