— Я ещё вчера оформила отгулы, всё-таки новоселье было, — ответила я.
— Вот и правильно. Держись, Оксан. И вообще — давно пора было, — твёрдо сказала Людмила.
Я отключилась и неожиданно поймала себя на улыбке. Людмила знала меня не первый год — почти восемь лет наблюдала, как я тяну всё на себе и делаю вид, что так и должно быть.
Из кухни донёсся голос Анны:
— Мама Оксана, тебе бабушка Вера звонит!
Я тяжело выдохнула и взяла телефон.
— Оксаночка, — запела свекровь тем приторным тоном, который включала исключительно в корыстных целях. — Может, вернёшься домой? Серёжа совсем расклеился. Ночью мне звонил, говорил, что ему плохо, чуть ли не рыдал.
— Вера Петровна, — я устроилась на подоконнике, глядя во двор, — вашему сыну пятьдесят пять лет. Если он плачет из‑за немытой посуды, то это его проблема, а не моя.
— Ты стала какой‑то бессердечной, Оксаночка.
— Нет. Я просто выдохлась.
На этом разговор закончился.
Второй день прошёл спокойно. Мы с Анной отправились по магазинам. Я купила себе новые колготки и шампунь — дорогой, с запахом лаванды. Стоил он триста восемьдесят гривен. Всю жизнь я брала самый простой — по семьдесят, в неприметной пластиковой бутылке с вечно отклеивающейся наклейкой и названием «Ромашка». Двадцать девять лет одно и то же.
Потом мы зашли в кафе — не в столовую и не в забегаловку, а в настоящее, с меню в плотной кожаной папке. Анна взяла капучино, а я заказала облепиховый чай и тирамису. Этот десерт я пробовала впервые. Маленький кусочек стоил пятьсот двадцать гривен. Я машинально считала ложки, будто каждая имела цену.
— Мам, ну ешь нормально, — засмеялась Анна. — Перестань высчитывать.
— Дочка, я всю жизнь экономлю. Это уже рефлекс.
— Интересно, а папа сейчас чем занимается?
Я пожала плечами.
— Лежит перед телевизором с футболом. А посуда после новоселья до сих пор стоит в раковине. Вся до единой.
Мы расхохотались.
На третий день пришло сообщение от Сергея: «Когда вернёшься?» Ни «пожалуйста», ни ласковых обращений — сухой вопрос. Я оставила его без ответа.
Спустя пару часов ещё одно: «Оксана, рубашка не поглажена. Завтра на работу». Я прочитала и отложила телефон.
Четвёртый день. Новое смс: «Оксана, тут посуда». Я показала экран Анне.
— Напиши ему: «Подумаешь, тарелочки», — предложила она с ехидной улыбкой.
— Нет. Пусть сам сообразит.
Под вечер пришло следующее: «Из‑под раковины капает вода. Что делать?» Я долго смотрела на сообщение, потом ответила одним словом: «Сантехник». И отправила номер Виктора из нашего ЖЭКа.
Это был первый раз за неделю, когда я вообще отреагировала.
На пятый день позвонил Иван. Он заехал к отцу, привёз хлеб и таблетки от давления, которые Сергей, конечно же, забыл купить.
— Мам, он правда всё сам делает, — осторожно сказал сын. — Я видел. Посуду моет. И стиральную машину включил. Только белую рубашку постирал вместе с синим бельём. Теперь она голубоватая. А на ужин — яичница из четырёх яиц и пельмени одновременно.
Я рассмеялась — искренне, громко.
— Мам, — Иван замялся, — ты его простишь?
— Я не обижена, Ваня. Я просто устала. А это разные вещи. Обиду можно простить. А усталость нужно прожить и выспать.
Шестой день прошёл с Людмилой. Она приехала к нам с бутылкой коньяка и банкой солёных огурцов. Мы сидели на кухне у Анны почти до полуночи. Людмила вспоминала, как в девяносто восьмом её муж ушёл к молодой, а через полгода пытался вернуться, и она не открыла ему дверь. И уже двадцать восемь лет не открывает.
— И ты не жалеешь? — спросила я.
— Жалею только об одном, — ответила она, глядя поверх рюмки. — Что не сделала этого лет на десять раньше. Он ещё до ухода сказал мне: «После сорока ты как старая сумка — всё обвисло». И я полгода верила, что, может, он прав. Думала о спортзале, о кремах подороже.
— А потом?
— А потом поняла: дело не во мне. Дело в нём.
Я молча крутила рюмку в пальцах.
— Запомни, Оксан, — сказала Людмила серьёзно. — Когда мужчина обесценивает твой труд фразой «подумаешь», это не шутка. Это его диагноз.
Я ничего не ответила, но внутри что‑то встало на место.
На седьмой день я вернулась домой.
Открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло жареным и чуть‑чуть пригоревшим. Ботинки Сергея стояли, как обычно, неровно, не на коврике. Зато сам коврик был аккуратно вытряхнут — мелочь, а я это заметила.
На кухне Сергей стоял в моём фартуке, с полотенцем через плечо. В раковине возвышалась гора посуды. Но всё‑таки меньше, чем я ожидала.
