— Да вы только посмотрите, это же вылитый Олег! Точная копия!
Галина Михайловна указывала пальцем на моего пятилетнего сына с таким видом, будто сверяла его с ориентировкой на пропавшего человека. За столом согласно закивали — больше из вежливости, чем по убеждению. Кто‑то поддержал её негромким «и правда». А я сидела с вилкой у рта и старательно растягивала каждый кусочек торта, надеясь, что пока жую, от меня не потребуют комментариев.
Пять лет подряд всё происходило по одному сценарию. Любой праздник, обычный воскресный обед или случайный визит к свекрови заканчивались одинаково: мой Богдан объявлялся «копией Олега». Брата свекрови, который умер задолго до того, как я познакомилась с Тарасом. Я никогда не видела его живым, но могла бы с закрытыми глазами описать каждую черту на его лице — потому что Галина Михайловна носила фотографию в сумке и доставала её при любом удобном случае.
— Оксана, ну посмотри внимательно, — она уже тянулась к телефону, листая бесконечную галерею. — Сейчас покажу Олежку в этом возрасте. Один в один!
— Я видела, Галина Михайловна, — ответила я как можно спокойнее.
— Нет, ты просто не приглядывалась.
Тарас сидел рядом и изучал салат так увлечённо, словно в нём скрывался смысл жизни. Он умел улыбаться особенной улыбкой — будто присутствует и одновременно отсутствует. В такие минуты я остро ощущала, что замуж вышла не столько за взрослого мужчину, сколько за мальчика, который всё ещё боится позвонить маме после девяти вечера — «вдруг она уже отдыхает».
Богдан спрыгнул со стула, подошёл ко мне и прижался лбом к моему плечу. Светлые волосы, голубые глаза, длинные ресницы, из‑за которых мамы на площадке каждый раз вздыхают. Красивый ребёнок. Мой ребёнок. И почему‑то — «Олег».
— Мам, я во двор выйду?
— Иди, только недолго.
Он убежал, а я осталась за столом — с тортом и очередной порцией «Олега» на ближайший час. Свекровь уже достала альбом. Да, у неё был отдельный альбом, посвящённый брату. По праздникам он занимал почётное место на серванте, почти как реликвия.
— Смотри, Оксаночка. Здесь Олежке шесть. Тут пять. А вот четыре. Ну разве не Богдан?
Я вгляделась в чёрно‑белый снимок мальчика с аккуратной чёлкой. Обычный ребёнок своего времени — таких во дворах прошлого века было по десятку на каждую песочницу.
— Есть сходство, — сказала я.
— Да не сходство! Это же точная копия!
— Копия, — устало повторила я.
Спорить я перестала примерно на третьем году брака. Это бережёт силы и экономит минимум сорок минут жизни. Галина Михайловна удовлетворённо закрыла альбом и вернула его на место — под стекло, между хрустальной вазой и фарфоровой балериной без руки.
По дороге домой я всё же решилась:
— Тарас, мне это неприятно.
— Что именно? — он даже не сразу понял.
— То, что твоя мама пять лет подряд утверждает, будто наш сын — это её брат. Каждый раз. Без исключений.
— Оксана, она его обожала. Олег рано ушёл. Ей просто радостно видеть в Богдане знакомые черты.
— У Богдана твои уши, твой нос и мой подбородок. Где там Олег?
— Если мама видит, значит, видит, — пожал плечами Тарас.
Я отвернулась к окну. В темноте мелькали чужие дома, освещённые окна, в которых кипела чья‑то жизнь. Интересно, думала я, есть ли в этих квартирах женщины, которым тоже объясняют, на кого «на самом деле» похож их ребёнок?
Дома я уложила Богдана спать, поцеловала в макушку и задержалась у кровати. Тарасовы уши. Мой подбородок. Мой сын. Чей же ещё.
И именно тогда впервые мелькнула мысль, от которой внутри неприятно заныло.
А вдруг Галина Михайловна говорит это не просто так?
Через две недели отмечали день рождения золовки. Гостей было человек тридцать с лишним, стол ломился от закусок, салатов и тостов, а во главе сидела Галина Михайловна — как командир на параде. Я пришла с Богданом. Тарас задерживался на работе и обещал появиться к десерту.
Я заранее знала, что меня ждёт, и морально готовилась, как к экзамену. Сделала чуть более яркий макияж, надела платье, в котором чувствую себя женщиной, а не мешком картошки. Села ближе к окну — чтобы было куда отвести взгляд, если станет тяжело.
Не спасло.
— А вот и наш Олежек пришёл! — всплеснула руками свекровь, едва заметив сына. — Иди ко мне, мой маленький Олежек!
Богдан подошёл послушно. Он не понимал, почему его называют чужим именем, но к пяти годам уже усвоил: бабушке лучше не возражать. Эту истину он будто впитал вместе с воздухом квартиры на Каховской.
— Мама, его зовут Богдан, — тихо заметила золовка.
— Я прекрасно знаю имя своего внука, — отрезала Галина Михайловна. — Но он же Олег. Вылитый! Оксана, ну скажи им.
Тридцать пар глаз обернулись ко мне. Родственники, которых я видела второй или третий раз, ждали ответа.
— Может, не сейчас и не за столом? — осторожно предложила я.
— А что такого? Я горжусь внуком. Разве не имею права?
— Имеете, — кивнула я. — Только гордитесь Богданом, пожалуйста. Другого сына у меня нет.
Тишина повисла мгновенно. Всего несколько секунд — но они тянулись бесконечно. Я увидела, как у Галины Михайловны меняется выражение лица, как губы сжимаются в тонкую линию, как пальцы стискивают вилку.
— Смелая стала, Оксаночка.
— Я не смелая. Я просто мать.
— Мать… — протянула она задумчиво. — Да, мать. А вот в кого ребёнок — это уже другой вопрос.
И тогда она произнесла это. Впервые — не шёпотом, не намёком, а вслух, при всех.
— Хорошо, что хоть от кого-то из Н
