Я опустилась перед Софией на корточки и крепко прижала её к себе. От неё тянуло детским шампунем и сладковатой мятой — жвачка, которую она всегда прятала в кармане.
— Мы просто сменим квартиру. Такое случается, — сказала я спокойно.
Это была полуправда. И она почувствовала фальшь, но лишь серьёзно кивнула — слишком по-взрослому для своих одиннадцати.
В первый же вечер на новом месте я взялась за уборку. Сняла с руки мамины часы и аккуратно положила их на подоконник рядом с треснувшим горшком с алоэ — его забыла прежняя квартирантка. Вода в ведре после первой же протирки стала мутно-чёрной. Серая тряпка скользила по линолеуму, а я считала. Не из злости — по привычке.
Восемьсот тысяч — ремонт. Коммунальные за двенадцать лет: примерно по шесть тысяч в месяц, сто сорок четыре месяца — ещё восемьсот шестьдесят четыре тысячи. Продукты — около шестнадцати тысяч ежемесячно. Платила я, потому что Олег любил повторять: «Моя зарплата — на серьёзные покупки». За двенадцать лет «серьёзными» оказались телевизор, кондиционер и одна поездка к морю, о стоимости которой он потом напоминал мне три месяца подряд.
Если округлить — выходило около двух миллионов. Два миллиона моих гривен остались в его квартире: в стенах, в плитке, в трубах, в полу, который я мыла каждую субботу.
А у меня теперь — съёмная однокомнатная с капающим краном.
Позже зазвонил телефон. Не мой — Софии.
— София, скажи маме: гостиная — моя. И диван тоже. Пусть ничего не увозит, — прозвучал его ровный голос.
Дочь молча протянула мне трубку. Пальцы у неё дрожали. Ей одиннадцать, а он решил обсуждать имущество через ребёнка.
— Твоя мебель? — переспросила я. — Диван, который я купила на свою тринадцатую зарплату? Кресло от моей мамы? Или полка в коридоре, которую я три часа собирала сама, потому что ты сказал, что это «не мужское занятие»?
В ответ — короткие гудки. Он просто отключился.
Я медленно положила телефон на стол. София сидела на кровати, поджав ноги, и что-то выводила в тетради. Домик с треугольной крышей, двумя окнами и трубой. Очень аккуратный.
В тот же вечер я достала зелёную папку на резинке. Годами складывала туда чеки — сама не понимая зачем. Видимо, внутренний контролёр не позволял выбрасывать доказательства. Плитка — семьдесят четыре тысячи. Обои с клеем — сорок одна. Сантехника — сто девятнадцать. Кухонный гарнитур — двести тридцать. Смесители, розетки, натяжной потолок. Итог — восемьсот двадцать три тысячи четыреста гривен. Я пересчитала трижды. Цифра оставалась прежней.
Вечером позвонила Тетяна.
— Ты как?
— Сижу с калькулятором.
— Зачем?
— Подвожу итог тому, что осталось в его квартире.
Небольшая пауза.
— Оксана, тебе нужен толковый юрист. И срочно.
Консультация стоила пятнадцать тысяч. Я записалась, хотя эти деньги откладывала на зимнюю куртку для Софии. Куртку можно купить позже. А вот молчать дальше — нельзя.
Спустя месяц Олег выложил в соцсетях фото: он и Анна. На ней — алое платье, в руке бокал вина. На нём — новый тёмно-синий костюм и узкий галстук, которого я раньше не видела. Подпись гласила: «Новая глава жизни».
София увидела публикацию первой — листала ленту на перемене. Вечером она молча положила телефон передо мной экраном вверх.
Я всмотрелась. Он — загорелый, самодовольный. Она — молодая, с яркой помадой. Ресторан с белыми скатертями и свечами. Дорогой. В такой за двенадцать лет он меня ни разу не пригласил.
Меня кольнула не ревность — цифры. Ужин — тысяч пятнадцать. Костюм — минимум тридцать. А алименты на дочь — восемь тысяч триста. Четверть официальной зарплаты. Формально он числился на минимальной ставке, остальное получал наличными. Я знала это. И он знал, что я в курсе.
Восемь тысяч триста на одиннадцатилетнего ребёнка. Школьная форма — семь. Кроссовки — четыре с половиной. Стоматолог — почти четыре. Плавание — пять тысяч ежемесячно. Его переводы заканчивались раньше середины месяца. Их просто не хватало ни на что.
Я подала иск о назначении алиментов в фиксированной сумме. Приложила справку о расходах: школа, секция, зимняя куртка, которую всё-таки купила, урезав расходы на себя. Свою зарплату. И распечатку той самой фотографии с подписью «Новая глава жизни».
Заседание назначили через шесть недель.
В день суда Олег появился в том самом костюме. Спокойный, уверенный, руки в карманах, будто пришёл не решать судьбу собственной дочери, а на деловую встречу. Он сел на скамью и, закинув ногу на ногу, приготовился говорить.
