Олег резко дёрнул молнию и вытряхнул содержимое на пол. Из сумки посыпались аккуратно сложенные блузки, поношенные джинсы, тетради с конспектами, дешёвый дорожный фен. И вдруг среди этого вороха раздался глухой металлический удар. Звук был настолько отчётливым, что все невольно замерли.
Олег прищурился и ногой отодвинул в сторону свитер. На паркете, холодно поблёскивая под светом люстры, лежали тяжёлые золотые часы. В комнате повисла такая тишина, что Оксане показалось — она слышит, как стучит их механизм, отдаваясь прямо у неё в висках. Кровь отхлынула от лица, и она бессильно прислонилась к стене.
— Я этого не брала! — голос её сорвался на крик. — Мам, клянусь тебе, я даже близко к кабинету не подходила! Скажи ему, ты же знаешь меня!
Было ясно как день: Дарина подбросила часы, чтобы избавиться от неё окончательно. Но искать правду в этом доме никто не собирался.
Олег с брезгливостью пнул сумку к ногам девушки:
— Через десять минут чтоб тебя здесь не было. Воровкам в моём доме не место.
Оксана кинулась к Тетяне, надеясь на защиту. Она ждала, что мать потребует просмотреть записи с камер, задаст вопросы, попробует разобраться. Но Тетяна лишь отступила, будто дочь могла её испачкать.
— Вот так ты решила отблагодарить нас за всё, что Олег для нас сделал? — холодно произнесла она. — Собирай свои вещи. Из-за твоей зависти я не позволю разрушить мой брак. Мне стыдно, что я вырастила такую дочь.
Эти слова ранили сильнее любого удара. Тетяна собственноручно вытолкала плачущую девятнадцатилетнюю девушку за дверь, в сырой осенний вечер, не дав ни копейки даже на дорогу.
До автовокзала Оксана добралась на попутках. Ей хотелось исчезнуть из этого города, стереть его из памяти. Но в карманах звенела мелочь, и денег хватило лишь на билет до ближайшего областного центра.
Она уезжала ночью — без поддержки, без средств, с клеймом воровки, поставленным самым близким человеком. Чтобы просто не умереть с голоду, Оксана устроилась ночной уборщицей в небольшую ювелирную мастерскую.
После закрытия она мыла полы, протирала витрины, натирала стекло до блеска. А когда заканчивала, тихонько присаживалась за рабочий стол мастера и на обрывках бумаги выводила карандашом узоры — кольца с тонкой гравировкой, изящные серьги, кулоны с замысловатым плетением. Рисование успокаивало её, словно возвращало ощущение собственного достоинства.
Однажды поздно вечером эти листки заметил владелец мастерской — строгий, пожилой ювелир Степан Борисович. Он долго молча рассматривал эскизы, переводя внимательный взгляд с бумаги на испуганную девушку со шваброй в руках.
— Рука у тебя уверенная, и глаз редкий, — наконец произнёс он. — Швабру оставь. Завтра придёшь пораньше и займёшься сортировкой мелких камней. Ошибёшься — распрощаемся. Справишься — попробую сделать из тебя мастера.
Опытный ювелир увидел в забитой девчонке то, чего не разглядела родная мать: безупречную честность, удивительную усидчивость и огромный, пока ещё скрытый талант.
