Она не переспрашивала и не уточняла — просто произнесла вслух:
— София.
— Красивое имя, — отозвалась Людмила почти беззвучно.
Дмитро поднял взгляд. Сначала посмотрел на Оксану, затем на Тараса, который стоял чуть поодаль, и, понизив голос, чтобы не потревожить ребёнка, спросил:
— Сколько ей?
— Четыре с половиной.
Дмитро коротко кивнул. Больше вопросов не последовало — он никогда не любил расспросов, предпочитал понимать молча.
Оксана приготовила Тарасу постель в маленькой комнате, где когда-то стояла его детская кровать, а позже складировались банки с огурцами и вареньем. Банки она быстро перенесла в коридор и задвинула под стену. Тарас наблюдал, ничего не говоря, а потом сам отодвинул старый шкаф, освобождая место для чемодана.
— София останется на диване, — тихо сказал он. — Я её будить не стану.
— А сам где?
— Рядом, на полу. Мне не привыкать.
Проходивший мимо Дмитро усмехнулся.
— На полу он привык… Оксана, достань-ка раскладушку. Та, что за пылесосом стоит.
Раскладушка была ещё дачная, девяностых годов. Скрипучая, но крепкая. Тарас без слов разложил её рядом с диваном, аккуратно постелил, а к краю дивана подложил свернутое покрывало, чтобы София не скатилась во сне. Движения его были уверенными, привычными — видно было, что он делал это не впервые.
Оксана вышла в коридор, прислонилась к стене и замерла. Тяжесть в груди возникла не из-за новости. Больнее было другое: пятнадцать лет она будто смотрела на собственного сына — и не замечала. Четыре с половиной года её внучка жила где-то в параллельной реальности, без их четверговой шарлотки, без вечно теряющихся носков, без старого приёмника «Океан», который всё ещё стоял на кухонной полке. И Оксана об этом мире ничего не знала.
Слёз не было. В голове выстроился список: утром сходить в магазин, купить детское молоко, манную крупу, мягкие груши или бананы, маленькие упаковки сока. Она заметила на пальце Софии тонкую царапину — нужно взять пластырь с зайцами или цветочками.
Она уже жила завтрашним днём.
Чай они пили почти в полночь. Тарас налил себе в ту самую чашку, которую Оксана много лет ставила для него по четвергам. Шарлотка остыла, но он отрезал ломоть и ел молча, сосредоточенно, как в детстве.
Дмитро принёс из комнаты маленький графин с домашней настойкой на кедровых орехах. Разлил по стопкам себе и сыну, а женщинам плеснул понемногу в чай. Людмила сначала отмахнулась, но стакан всё же взяла.
— За знакомство, — негромко произнёс Дмитро.
— За знакомство, — повторили остальные.
Людмила свою каплю не выпила — только поднесла к носу, вдохнула аромат и отставила.
— Тарас, — сказала она спустя паузу. — Я тебе одну вещь скажу.
Он поднял глаза.
— Я с трёх лет тебе носки вяжу. Теперь буду вязать ей.
Он хотел что-то ответить, но слова застряли. Просто кивнул.
Дмитро отвернулся к окну. За стеклом медленно падал снег. В отражении Оксана видела его профиль — лицо человека, который наконец позволил себе не скрывать то, что долго носил внутри.
Где-то вдалеке проехала снегоуборочная машина, протяжно загудела. В соседней комнате София шевельнулась, тихо всхлипнула, но не проснулась. Тарас тут же поднялся, вышел к ней, посидел рядом и вернулся.
— Спит, — сказал он.
— И пусть спит, — ответила Оксана.
Первые три дня София словно отсыпалась. Она ела, перебирала кубики, которые Оксана отыскала на антресолях, тихо играла, но ночью спала крепко, как спят только дети, чувствующие защиту. Днём говорила мало и почти шёпотом. И Оксана вдруг заметила, что и они все четверо разговаривают тихо. Не потому что девочка боялась громких голосов — просто в доме поселилась тишина другого качества. Квартира перестала быть жильём двух пожилых людей и приходящего сына. Она снова стала домом, где живёт ребёнок.
На четвёртые сутки София заговорила громче. На пятые — сама пробежала по коридору. К седьмому дню появился смех — звонкий, неожиданно похожий на смех Тараса, хотя его по-настоящему смеющимся никто давно не видел.
К концу недели Людмила связала крошечные синие носочки. София надела их, подошла к зеркалу, внимательно осмотрела себя и произнесла:
— Бабушка.
Людмила вышла из комнаты так быстро, как позволяли ей ноги, и скрылась в ванной, включив воду. Но Оксана всё равно услышала короткие, сдержанные всхлипы — такие бывают от счастья, которому боятся доверять.
Дмитро достал с антресолей коробку с Тарасовыми старыми игрушками. Грузовик без колеса, пластмассовая лошадка, плюшевый медведь с одним оторванным ухом. София выбрала медведя.
— У него ухо, как у Тарасика, — объяснила она.
Никто не понял, как она это заметила.
Через неделю Тарас вернулся к работе — пока удалённо. Утром Дмитро выводил Софию во двор не в садик, а просто гулять до обеда. Там нашлись две девочки примерно её возраста — они играли в «магазин», серьёзно обсуждая воображаемые покупки.
К исходу второй недели Тарас осторожно сказал:
— Мам, я, наверное, няню пока искать не буду. Мы здесь как-то устроились… Если не в тягость.
— Вы нам не мешаете, — ответила Оксана.
— Может, ещё пару месяцев?
— Хоть год оставайтесь.
Дмитро кивнул. Людмила тоже молча согласилась.
Казалось, всё постепенно встало на свои места.
На семнадцатый день поздно вечером зазвонил телефон.
Звонок поступил на мобильный Тараса около половины одиннадцатого. Оксана в это время гладила пижаму Софии. Девочка уже спала. В гостиной Тарас с отцом смотрели старый чёрно-белый фильм, Людмила читала у себя.
Тарас взглянул на экран и замер. Оксана поняла, кто звонит, по тому, как на мгновение у него перехватило дыхание.
Он вышел на лоджию. Сквозь стекло доносились только обрывки фраз:
— Да… Где ты?.. Понимаю… Лиза…
Долгая пауза.
— Это решать тебе. Я её не отдам.
Вернулся он минут через двадцать. Сел на табурет рядом с гладильной доской, положил ладони на колени и молчал. Дмитро вышел из комнаты, поставил перед сыном стакан воды. Оксана выключила утюг.
Тарас сделал глоток.
— Она в Калининграде. У сестры. Работает переводчицей. С ней всё нормально. Спрашивает про Софию.
— И что именно? — тихо спросила Оксана.
— Не требует. Говорит, можно ли будет видеться. Раз в месяц… или реже.
Оксана присела на край стола.
— Ты что ответил?
— Сказал, что сначала Софии нужно прийти в себя. Что сейчас я никуда её не повезу. Если хочет видеть — пусть приезжает сама. И пусть сначала напишет письмо. Настоящее. Не пару строк, а длинное письмо, чтобы я потом мог прочитать его Софии.
— И она?
— Согласилась. Плакала. Сказала, что, наверное, всю жизнь будет писать это письмо и всё равно не сможет закончить.
