Продолжая действовать так же спокойно и расчётливо, я вытащила из ящика стола банковскую выписку по его карте — ту самую, что он без опаски хранил дома, уверенный: «тихая Оксана» ни за что туда не сунется. Я аккуратно пересняла все страницы, проверила, чтобы даты и суммы читались, и вернула бумаги точно на прежнее место.
Телефон отправился в карман куртки. Куртку я повесила на крючок, выровняв рукава так же, как они висели до этого. После этого включила плиту и занялась ужином. Нож резал свёклу, вода закипала — движения были отточенными, без единого лишнего жеста.
Олег появился ровно в семь. От него тянуло парфюмом, которого в нашем доме никогда не было. Слишком сладкий, приторный, какой-то юношеский аромат — чужой. Он поцеловал меня в щёку, как всегда, и уселся за стол.
— Вкусно пахнет, Снеж… — начал он по привычке, но тут же поправился: — Оксан, ты у меня золото.
Я молча наблюдала, как он ест, и мысленно складывала цифры. Четырнадцать походов в рестораны по восемь тысяч каждый. Сто двенадцать тысяч — только на ужины. Плюс подарки. Плюс этот самый одеколон, от которого щипало в носу.
— Как дела на работе? — спросила я, наливая себе чай.
— Да как обычно, — пожал он плечами. — Сплошная рутина. Начальница опять придирается, но это её заморочки.
Начальница. Олена. Моя бывшая однокурсница. Он и представить не мог, что мы с ней перезваниваемся почти каждую неделю.
Когда ужин закончился, я убрала со стола и окончательно решила: завтра открою отдельный счёт. Только на своё имя. И вся моя зарплата будет идти туда.
В отделении банка всё прошло быстро — минут двадцать, не больше. Девушка за стойкой мельком посмотрела на меня, когда я попросила оформить личную карту, и не задала ни единого вопроса. Наверное, для неё это привычная картина — женщины после пятидесяти, которые внезапно начинают отделять своё от «общего».
Двадцать четыре года я складывала деньги в один бюджет. Его сорок пять тысяч и мои пятьдесят две — вместе. На продукты, коммуналку, одежду детям, отпуск раз в год. Я скрупулёзно вела учёт в толстой тетради: доходы, расходы, остаток. Ежемесячно. Двести восемьдесят восемь таблиц за всё это время.
И ни в одной не значилось: «ужин для Юлии — 8000».
Когда я вышла на улицу, новая карта лежала в кармане — лёгкая, почти невесомая. А внутри было странное ощущение: будто я впервые стою без подпорки, без стены за спиной. Непривычно — да. Но не страшно.
Однако деньги были лишь частью истории. Я ещё не слышала, что именно он обо мне говорит.
Олена позвонила через несколько дней. Голос у неё был другой — жёсткий.
— Я записала его, — сказала она без предисловий.
— Что именно?
— Болтал в курилке. Я стояла рядом, за дверью. Включила диктофон. Оксан, тебе надо это услышать.
Я включила файл у себя в кабинете, стоя у окна. За стеклом моросил дождь, и капли медленно стекали вниз, оставляя прозрачные дорожки.
Голос Олега — бодрый, самоуверенный: «Юлия — это совсем другое. Молодая, стройная, глаза светятся. Не то что моя — дома сидит, в халате, как бабка. За двадцать лет надоела — слов нет».
Кто‑то усмехнулся: «Жёстко ты, Палыч».
«А что такого? Живём один раз. Пусть Оксана свои борщи варит. Для радости у меня есть Юленька».
Борщи варит.
Я держала телефон и чувствовала, как внутри всё стягивается узлом — не в груди, а ниже, в животе. Так бывает перед экзаменом, когда понимаешь, что попался самый сложный билет. Только этот «экзамен» длился почти четверть века, и, похоже, я его провалила.
«Как бабка». Мне пятьдесят два. Я поднимаюсь в шесть утра, чтобы приготовить ему завтрак. Глажу по три рубашки в неделю — сто пятьдесят шесть за год. Оплачиваю счета, записываю его мать к врачу, помню дни рождения всех его родственников.
«В халате». У меня всего один — тёплый, байковый. Я надеваю его поздно вечером после двенадцатичасовой смены, когда ноги ноют, а перед глазами плывут цифры. И даже тогда нахожу силы сварить ему ужин.
Олена молчала, не перебивая.
— Спасибо тебе, — тихо сказала я.
— Что собираешься делать?
— Пока не решила. Но решение будет.
В тот же вечер Олег позвонил и предупредил, что задержится: «Рабочая встреча, ну ты пойми». Я ответила спокойно и отключилась. Затем достала блокнот и начала фиксировать всё по пунктам.
Дата. Время звонка. Его формулировки. Подтверждения. Суммы. Количество месяцев. Как на работе — столбцами, с итогом внизу страницы.
Итог оказался простым: восемь месяцев лжи. Сто двадцать две тысячи — на чужие ужины. Три публичных «бабка в халате». И двадцать четыре года брака, перечёркнутые одним словом — «надоела».
Я понимала, что дальше тянуть нельзя.
Три дня я вела себя как обычно. Готовила, ходила на работу, разговаривала с дочерью. Олег ничего не замечал. Возвращался, ужинал, смотрел телевизор и ложился спать. Иногда машинально клал руку мне на плечо — так же бездумно, как кладут её на подлокотник кресла.
В четверг он написал ближе к одиннадцати: «Совещание затянулось, ну ты пойми». Эта фраза звучала как печать на документе. Раньше я не обращала внимания, а теперь каждый раз слышала в ней щелчок замка.
Я набрала Олену.
— Он правда на совещании?
— Нет, — ответила она. — Ушёл в шесть. С Юлией. Я видела, как они садились в его машину.
В нашу машину. Ту самую, за которую мы платили вместе — и на первый взнос я когда-то отдала свою премию, восемьдесят тысяч гривен.
