— Оксаночка, ты же сама понимаешь, — произнесла Галина Петровна, ставя передо мной тарелку с заливным и устраиваясь напротив. — Новый год — это ведь про родных. А родные обязаны поддерживать друг друга.
На столе — двенадцать комплектов приборов. Хрусталь, который свекровь вынимала из серванта лишь дважды в год: в новогоднюю ночь и на собственный день рождения. Салфетки разложены веером, скатерть — накрахмаленная до хруста. С самого утра я стояла у плиты: разделывала селёдку, крошила оливье идеальными кубиками — по полсантиметра, как требовала Галина Петровна, проверяя взглядом. Индейка томилась в духовке четыре часа. В магазин я сбегала трижды: сначала забыла горчицу, потом зелень оказалась вялой, а под конец свекровь решила, что без дополнительного торта праздник не состоится.
Третий год подряд повторялся один и тот же сценарий. Я оплачиваю продукты, готовлю, сервирую, потом перемываю горы посуды. За столом — двенадцать человек. Из них восемь — родственники и приятельницы Галины Петровны. С моей стороны — только я с Олегом да мои родители.
— Олег, будь добр, передай чек из «Ярмарки», — обратилась я к мужу. — Он в кармане моего пальто.
Он застыл с вилкой в руке.
— Какой ещё чек?
— За покупки. Я вчера всё оплатила. Хочу свериться по сумме.
Свекровь нахмурилась. Три массивных кольца — с бирюзой и янтарём — звякнули о фарфор, когда она потянулась к салату.
— В праздник считать деньги — дурной тон, — её голос стал глуше. — Некрасиво, Оксана.
— Двадцать три тысячи четыреста гривен, — произнесла я спокойно. — Индейка — четыре с половиной. Сёмга — три восемьсот. Икра, сыры, фрукты, шампанское, вино… Нас двенадцать. И восемь — ваши приглашённые, Галина Петровна.
Разговоры оборвались. Людмила, мать свекрови, замерла с вилкой. Тетяна опустила глаза в тарелку. Олег медленно положил прибор, будто тот обжигал пальцы.
— Оксан, ну зачем ты сейчас… — тихо сказал он.
— Я не «зачем». Я подвожу итог. Уже третий Новый год я полностью оплачиваю стол на двенадцать персон. За это время — около семидесяти тысяч гривен только на еду. Плюс подарки: вам, Галина Петровна, — примерно по пятнадцать тысяч ежегодно. Людмиле — по пять. Тетяне с детьми — ещё десять. В сумме за три года выходит около ста шестидесяти тысяч.
Тишина повисла плотная, как в библиотеке. Даже часы над буфетом звучали слишком громко.
Галина Петровна сжала губы, подбородок упрямо приподнялся.
— В семье не ведут бухгалтерию, Оксана. Мы же не на рынке.
— Верно, не на рынке. Там хотя бы можно решить — покупать или нет. А здесь выбор отсутствует: я просто каждый раз плачу. И молчу.
— Ты моя невестка! — её голос дрогнул металлической нотой.
— Да, я ваша невестка. И при этом работаю с понедельника по пятницу, с восьми до пяти, в архиве. И каждую гривну зарабатываю сама.
Под столом мама легонько коснулась моей руки. Я поняла намёк: праздник всё-таки.
До полуночи дотянули с трудом. Под бой курантов подняли бокалы, обменялись формальными поздравлениями. Но атмосфера стала натянутой — разговоры звучали приглушённо и подчеркнуто вежливо, как в очереди к врачу. Галина Петровна дважды собиралась что-то сказать — я видела, как она приоткрывала рот, — но передумывала. Когда гости разошлись, Олег молча стоял у раковины и мыл тарелки. Я протирала хрусталь и думала: ну сказала и сказала. Возможно, в следующий раз предложат разделить расходы.
Не предложили. Спустя четыре месяца свекровь позвонила и сообщила, что к Пасхе ждёт нас «с привычным набором». Я привезла только кулич и крашеные яйца — и больше ничего. После этого она целую неделю не разговаривала с Олегом.
А затем начались разговоры о юбилее.
В апреле Галина Петровна явилась без предупреждения. Я только вошла в квартиру после работы — пальто ещё на плечах, ключи в ладони. На кухне она уже сидела с Олегом и пила чай из моей любимой кружки с надписью «Архивы не горят». В шкафу стояли её собственные чашки — целых шесть, — но выбрала она именно мою.
— Оксаночка! — улыбнулась она широко. — Мы тебя ждали. Садись, милая.
Я аккуратно повесила пальто, вымыла руки и присела за стол. Олег нервно размешивал ложкой чай и избегал моего взгляда. По его выражению лица было ясно — какой-то разговор уже состоялся без меня.
