По металлическому козырьку балкона с таким грохотом били тяжелые капли весеннего дождя, что в прихожей почти не слышалось даже мерное тиканье настенных часов. Двадцатидвухлетняя Мария осторожно качала на руках трехмесячного Егора.
Мальчик наконец задремал после долгого плача и капризов. Его теплое дыхание едва касалось ее шеи, щекоча кожу. От малыша пахло молоком и детской присыпкой, а в квартире, как всегда, висел плотный, неприятный запах застоявшегося воздуха, лекарственных капель и старых вещей — привычный дух дома ее свекрови, Тамары Петровны.
Мария подошла ближе к окну и попыталась разглядеть двор сквозь мутные потеки на стекле. Илья обещал вернуться из поездки еще к вечеру. Обычно он обязательно звонил, когда уже подъезжал к городу, но сегодня телефон молчал. Это молчание будто тяжелым комком лежало у нее под ребрами, разрастаясь тревогой.
Внезапный резкий звонок в дверь заставил ее дернуться. Егор во сне недовольно заворочался и тихо всхлипнул.
— Сейчас, сейчас, — шепотом откликнулась Мария, поправляя сползший с плеч малыша плед.
Она подошла к двери и с трудом провернула тугой замок. За порогом стоял крупный мужчина в форме инспектора. С козырька его фуражки стекала дождевая вода, темными пятнами расползаясь по ворсистому коврику. От незнакомца тянуло сыростью, холодом и мокрой улицей.
— Квартира Макаровых? — хрипловато спросил он, сверяя данные с бланком на планшете.
— Да. А вам кого? — Мария невольно прижала сына к груди сильнее. Пальцы будто начали неметь.
— Вы Макарова Мария Ивановна? Жена Ильи Дмитриевича?
— Да, это я. Что случилось?
Инспектор медленно снял фуражку. Его покрасневшие от холода пальцы нервно сжали влажный край козырька.
— Мне очень жаль, Мария Ивановна. На загородной трассе произошла авария. Машину вашего мужа занесло на мокрой дороге. Он… к сожалению, погиб. Примите мои соболезнования.
Эти слова словно зависли между ними, смешавшись с гулом дождя за распахнутой дверью. Мария видела, как шевелятся губы мужчины, но смысл сказанного не проникал в сознание. Перед глазами поплыли стены с выцветшими обоями, коридор качнулся, будто пол ушел из-под ног.
— Вы ошиблись, — ее голос прозвучал тонко и беспомощно. — Илья звонил мне днем. Он сказал, что купил Егору новую игрушку. Это не он. Вы кого-то перепутали.
— Серебристая машина, номер заканчивается на семьсот двенадцать? — тихо уточнил инспектор. — В бардачке лежали его документы.
Мария медленно кивнула. Колени сразу стали ватными. Если бы не тяжесть ребенка на руках, она, наверное, прямо там опустилась бы на старый затоптанный линолеум.
В эту секунду со скрипом открылась дверь дальней комнаты. В прихожую вышла Тамара Петровна. На ней был поношенный байковый халат, а седые волосы после дневного сна торчали в разные стороны.
— Мария, кто там? Зачем дверь настежь, сквозит же… — начала она раздраженно, но осеклась, заметив мужчину в форме. Ее цепкий взгляд метнулся от мертвенно-бледного лица невестки к инспектору. — Что? Что с моим Ильюшей?
Инспектор тяжело выдохнул и снова произнес страшные слова.
То, что случилось потом, навсегда осталось в памяти Марии как странный, почти нереальный кадр. Тамара Петровна не разрыдалась сразу. Сначала из ее груди вырвался низкий, жуткий вой, от которого у Марии заложило уши. Женщина вцепилась руками себе в лицо и, обмякнув, стала сползать на пол. Егор проснулся и тут же зашелся громким испуганным плачем.
— Тамара Петровна… — Мария попыталась присесть рядом и протянула к свекрови свободную руку.
Но та резко вскинула голову. В ее глазах, где раньше всегда жило холодное презрение к невестке, теперь вспыхнула неприкрытая ненависть.
— Не трогай меня! — прохрипела она и грубо оттолкнула ее ладонь. — Это из-за тебя! Ты во всем виновата!
Дальше дни расплылись в один бесконечный серый ком. Приехал свекор, Виктор Сергеевич. Он и раньше был человеком тихим, почти незаметным, будто тенью рядом со своей властной женой, но теперь казалось, что из него разом вытянули всю жизнь. Он часами сидел на кухне, неподвижно глядя в одну точку на клеенчатой скатерти, и машинально размешивал ложкой давно остывший чай.
Мария жила как заведенная. Поменять подгузник, развести смесь, покормить Егора, укачать, вымыть бутылочки. Потом снова все сначала. Ей чудилось, что внутри нее все заледенело. Слез почти не было — только огромное пустое место там, где еще совсем недавно находилась ее обычная, счастливая жизнь.
На прощании с Ильей она держалась в стороне. Родня мужа поглядывала на нее исподлобья, перешептывалась, отворачивалась. Тамара Петровна постаралась заранее: при всех, не стесняясь ни чужих ушей, ни самого горя, она громко причитала, что именно невестка загнала ее сына, вынуждая его постоянно искать подработки и надрываться ради семьи.
Вечером того же дня, когда последние родственники наконец разошлись, Мария сидела в своей маленькой тесной комнате. За окном снова начался мелкий, тоскливый дождь, будто небо и не собиралось проясняться. Егор спал в кроватке, а она бессмысленно водила ладонью по ворсу старого покрывала, не чувствуя ни ткани, ни собственной руки.
Дверь внезапно распахнулась так резко, что ручка ударилась о стену.
На пороге стояла Тамара Петровна. Лицо у нее осунулось, губы сжались в тонкую бескровную полоску, а глаза блестели лихорадочно и зло. От свекрови тянуло лекарствами, валерьянкой и какой-то давней, застоявшейся ненавистью.
— Собирай свои вещи, — произнесла она негромко, но в этом тихом голосе звенел металл.
Мария замерла, еще не сразу понимая, что именно сейчас услышала.
