— Либо ты освобождаешь для мамы отдельную комнату, либо я иду разводиться, — произнёс Алексей и так резко опустил кружку на стол, что чай выплеснулся на клеёнку.
Я сначала уставилась на него. Затем перевела взгляд на свекровь: та сидела в углу кухни с таким видом, будто разговор её совершенно не касается. Потом снова посмотрела на мужа.
— Отлично, — сказала я спокойно. — Тогда начнём с раздела квартиры.
Алексей осёкся. Буквально замер с приоткрытым ртом, не договорив следующую фразу. Потому что в эту секунду вспомнил то, о чём ему было удобно забывать все двадцать лет: жильё принадлежало мне. Оно досталось мне от бабушки по наследству и было оформлено задолго до нашей свадьбы, за два года. Делить там было нечего.
Но до той кухонной сцены прошло целых шесть лет. Шесть лет, за которые я из полноправной хозяйки собственного дома незаметно превратилась в женщину, вынужденную объясняться даже за табуретку, переставленную с места на место.
Тамара Сергеевна, мать Алексея, впервые перебралась к нам в двадцатом году. Ей тогда исполнилось шестьдесят семь. Высокая, крепкая женщина, привыкшая говорить так, чтобы её слушались с первого слова. На указательном пальце у неё всегда блестел золотой перстень — подарок покойного мужа. О том, что мужа давно нет, она напоминала при каждом удобном случае.
Приехала она, как было сказано, «ненадолго, на пару недель». Причина у неё действительно имелась, спорить не стану. За год до этого Тамара Сергеевна продала свою двухкомнатную квартиру в Полтаве и передала три миллиона двести тысяч дочери Марине. Та решила открыть кондитерскую: бизнес-план, кредит, красивые слайды с тортами, расчёты прибыли. Свекровь поверила дочери и вложила всё, что у неё было.
Через одиннадцать месяцев кондитерская разорилась. Деньги Марина вернуть не смогла — сказала, что просто не из чего. Тамара Сергеевна осталась без собственного жилья. Сначала Марина приютила мать в своей однокомнатной квартире, но уже через два месяца Алексей позвонил мне и начал уговаривать:
— Наташа, ну пусть мама у нас немного побудет. Временно. Месяц, максимум два.
Я согласилась. Наша квартира была двухкомнатной — сорок семь квадратов, гостиная проходная, отдельная комната только одна, у Кристины. Дочке тогда было шесть лет, она как раз пошла в первый класс. Свекрови постелили в гостиной на раскладном диване. Всё это подавалось как временная мера.
Первые несколько дней прошли терпимо. А уже на второй неделе Тамара Сергеевна принялась «наводить порядок».
Я вернулась с работы — я работаю товароведом в продуктовой сети, с восьми утра до пяти вечера, — и увидела, что кухня стала совершенно другой. Кастрюли, которые всегда лежали в нижнем шкафчике, оказались наверху. Специи из удобного органайзера были пересыпаны в стеклянные баночки. А мои банки с вареньем почему-то стояли прямо на полу.
— Тамара Сергеевна, зачем вы всё переложили? — спросила я, изо всех сил стараясь не повышать голос.
— Так практичнее, — бросила она, даже не обернувшись от плиты. — А то у тебя тут было не кухня, а какой-то склад.
Вообще-то со складом я работала профессионально. Точнее, с его документацией. Порядок был частью моей работы. Но спорить тогда я не стала.
На третьей неделе свекровь добралась до ванной. Мою косметику она сложила в пакет и вынесла на балкон — «слишком много места занимает». Свою мочалку повесила на мой крючок. Кремы расставила на полочке, где раньше стояли детские шампуни Кристины с зайчиками на флаконах.
Я сжала пальцами виски — именно в тот год у меня появилась эта привычка — и пошла к Алексею.
— Лёш, поговори с мамой. Это наш дом. Нельзя без спроса перекладывать чужие вещи.
— Наташа, она же не со зла. Просто помогает. Ей одной целый день скучно.
— Пусть помогает, я не против. Но не надо устраивать перестановки.
— Ладно, я ей скажу.
Он не сказал. Уже на следующий день возле входной двери я обнаружила свои зимние сапоги в мусорном пакете. Тамара Сергеевна посчитала, что они старые и их пора выбросить.
Тогда я дождалась, пока она выйдет на кухню, села за стол и сказала прямо:
— Тамара Сергеевна, я к вам отношусь с уважением. Но в этой квартире действуют наши правила. Мои вещи без моего разрешения трогать нельзя. Сапоги я уберу обратно в шкаф. Косметику тоже. Если хотите чем-то помочь — сначала спросите.
Она посмотрела на меня совершенно пустым взглядом, будто я просто озвучила расписание маршрутки. Потом коротко кивнула.
— Конечно, Наташенька. Как скажешь.
А вечером я услышала, как она жалуется Алексею по телефону — он тогда задерживался на работе. Говорила она негромко, ровно, с обидой в каждом слове, и от этой тихой интонации мне стало неприятно.
— Она мне замечание сделала, Алешенька. Как маленькой девочке. А я ведь только помочь хотела.
К четвёртому месяцу её «временного» проживания Тамара Сергеевна уже держалась так, словно квартира принадлежала ей. Я не считала это злостью — я и сейчас это понимаю.
