Таким бывает Киев в шесть утра — когда город ещё никому не должен притворяться и может оставаться самим собой.
— Её отдали в дом ребёнка, когда мне исполнилось четыре, — сказал Дмитрий. — Ей тогда было два. Диагноз написали почти сразу.
— Какой диагноз?
— Глубокая умственная отсталость. Она не говорит. Иногда узнаёт меня, иногда — нет. Сейчас ей тридцать восемь.
Я молча прикинула. Значит, в тот год, когда мы встретились, Дмитрию было двадцать семь, а ей — двадцать три. Все эти годы она находилась в Тернополе. А он жил рядом со мной в Киеве.
— А тебя куда?
— Меня взяла к себе тётка. Мамина двоюродная сестра. До пятнадцати я рос у неё в Харькове. Потом поступил в техникум и уехал.
Про тётку я знала. И про Харьков знала. Знала и о матери, которая, как он всегда говорил, «рано ушла». Про отца Дмитрий почти никогда не рассказывал, а я не лезла с вопросами — давно поняла, что эта тема у него заперта изнутри, как комната, куда никого не пускают.
Но о сестре я не знала ничего.
— Почему ты не сказал мне раньше?
Он не ответил сразу. Молчание растянулось настолько, что я успела рассмотреть ворону на тополе за окном. Птица уже проснулась и, нахохлившись, глядела прямо в нашу сторону. Воронам, кажется, всегда есть дело до чужой беды.
— Потому что я её оставил, — наконец произнёс Дмитрий.
— Ты был ребёнком.
— Был. Только потом я перестал быть ребёнком — и всё равно не забрал. Начал работать — не забрал. Женился — тоже не забрал.
— А её вообще можно забрать?
Он обернулся. И в первый раз за всё это утро посмотрел на меня прямо.
— Нельзя, Марина. Я живу с этим тридцать лет. Юристы, комиссии, врачи, заявления — всё впустую. Её разрешают только навещать. Три раза в год. По полчаса. Отец, пока был жив, приезжал пару раз. Потом тётка ездила, пока могла. Теперь езжу я.
— И всегда в июне?
— У неё день рождения седьмого июня. Она не понимает, что это за день. Но её выводят в комнату для встреч в праздничном платье. Если никто не приехал, её просто сажают обратно в палату. В том же нарядном платье. Одну.
Я смотрела на его лицо — небритое, усталое, с тонкими складками у глаз и седым треугольником на левом виске, которого раньше почему-то совсем не замечала. Лицо было таким знакомым, почти родным, и одновременно будто чужим.
— Дмитрий, — сказала я. — У нас поезд в восемь сорок?
— В девять двадцать.
— Тогда идём собираться.
В электричке на Львов мы устроились друг напротив друга. Обычное утро среды, вагон наполовину пустой, за окном неторопливо проплывали киевские окраины и дачи с крышами такого синего цвета, будто кто-то забыл на земле куски неба. Через несколько рядов женщина в клетчатой куртке чистила варёное яйцо и читала потрёпанный детектив в мягкой обложке.
Первые сорок минут Дмитрий не произнёс ни слова. Я тоже молчала. То смотрела в окно, то переводила взгляд на его руки. Они наконец перестали лежать мёртво: пальцы теребили ремешок часов, поворачивали его, щёлкали застёжкой.
Потом он неожиданно заговорил. Негромко, словно обращался не ко мне, а к самому себе.
— Её однажды привозили к нам. Летом. Мне было тринадцать, ей — одиннадцать. Тётка сказала: пусть поживёт неделю, посмотрим, получится ли. Не получилось. Тамара не понимала, где туалет. Ела прямо руками из тарелки. Ночью поднималась и ходила по квартире. Ничего не говорила — просто ходила туда-сюда. Тётка каждый вечер плакала на кухне. На четвёртый день Тамару отвезли обратно.
— У тётки, наверное, были причины плакать, — тихо сказала я.
— Теперь я это понимаю. Тогда ненавидел её за это, а сейчас понимаю. У неё уже был свой сын. На Тамару у неё просто не осталось сил. Она женщина честная. Она бы не смогла делать вид, что справляется.
— А ты? Что чувствовал ты?
Дмитрий ненадолго замолчал.
— Я обрадовался. Когда её увезли, я был рад. Зашёл в комнату, где она спала, и там стоял запах… такой бывает рядом с детьми, которые не совсем как все. Я распахнул окно, впустил свежий воздух, и мне стало легче. Вот это я себе тридцать лет и не могу простить.
Я посмотрела на него и не сразу нашла, что ответить. Потом всё же сказала:
— Тебе было тринадцать.
— В этом месте мне всё время тринадцать, Марина. В одном этом месте я так и не вырос.
За стеклом потянулся лес. Сначала сосны, потом берёзы, потом снова тёмные сосны. Где-то мелькнула заросшая травой стрелка узкоколейки, уходившая в пустоту. Я подумала, что мы едем через ту самую Украину, которую не показывают в красивых рекламных роликах. Настоящую. С перекошенными заборами, колодцами у дорог, женщинами в домашних халатах, которые с утра что-то моют во дворах.
Я достала из сумки термос, налила чай ему, потом себе.
— Расскажи мне, какая она.
Он обхватил стакан обеими руками.
— Невысокая. Очень худая. Волосы светлые, в маму. Глаза голубые. Раньше у неё были красивые руки — тонкие, с длинными пальцами, будто у пианистки. Теперь уже не такие, лекарства дают отёки. Когда видит меня, улыбается. Я не знаю, узнаёт ли на самом деле. Но улыбается. И гладит меня по рукаву.
— Именно по рукаву?
— Да. Не по лицу, не по ладони. По ткани. Она любит трогать ткань. Особенно если что-то мягкое, пушистое.
Я ничего не сказала. Дмитрий смотрел в чай, будто на дне стакана мог найти продолжение.
— Я каждый раз привожу ей какую-нибудь тряпочку. Платок, махровое полотенце, что-то такое. В прошлом году купил плюшевого кролика. За этого кролика её потом сильно ругали. Оказалось, мягкие игрушки в палате запрещены. Гигиена. В тот же день забрали.
— А если бы тогда её не отдали? Что было бы с ней сейчас?
— Не знаю. Маме было двадцать четыре. Отец был совсем ненадёжный: за работу не держался, дома появлялся кое-как, через раз. Деревня в Харьковской области, никаких специалистов рядом. Думаю, она бы долго не выдержала.
Он сказал это осторожно — «не выдержала», будто обошёл главное слово стороной. Я поняла, какое именно слово он не произнёс. И подумала, что иногда самые тяжёлые вещи звучат громче всего именно тогда, когда о них молчат.
Во Львове мы пересели в маленький автобус. Он шёл до Тернополя — города, которого раньше не существовало в наших разговорах. Двенадцать лет для меня это было просто название на карте, точка где-то в стороне, ничего не значащая синяя отметка на украинской географии.
Теперь эта точка становилась местом.
Автобус трясло на неровной дороге. Я сидела у окна, Дмитрий — рядом. Его колено касалось моего, и в этом случайном прикосновении было столько долгой, измотанной нежности, что я вдруг почувствовала, как у меня защипало в переносице.
