Не потому, что вы для меня враг. Просто так мне легче дышится. Так я чувствую себя в безопасности.
— А мне, наоборот, спокойно только тогда, когда дверь распахнута, — тут же возразила она. — Почему твой покой должен быть главнее моего?
— Потому что вы сейчас живёте у нас, Марина Сергеевна. И ещё потому, что мы уже нашли вариант, при котором всем может быть нормально. Радионяня включена. Три ночи вы спали — и ничего страшного не случилось. Мы вас слышим, вы нас тоже. Так в чём настоящая беда?
Она ничего не сказала. Просто резко отвернулась и вышла из кухни. Через минуту в прихожей скрипнула вешалка: Марина Сергеевна сняла свою сумку, ту самую, с которой вернулась после больницы, и прошла в гостевую. Потом я услышала, как задвигались ящики, хлопнула дверца шкафа. Она собирала вещи.
Я набрала Дмитрия.
Он примчался примерно через час, мрачный и раздражённый: его выдернули прямо с обхода, пришлось просить коллегу закончить осмотр вместо него.
— Мам, ну что происходит? — спросил он с порога.
Марина Сергеевна сидела на кровати, выпрямив спину и положив ладони на колени. У двери стояла сумка — уже набитая, но ещё не закрытая.
— Завтра Оксана заедет, — произнесла она ровно. — Поживу пока у неё. Ремонт у них или не ремонт, как-нибудь выдержу.
— Мам, у Оксаны сейчас стены вскрыты, дети носятся по квартире, какой там отдых? — Дмитрий опустился перед ней на корточки. — Давай не будем устраивать это. Мы же всё обсудили.
— Это вы между собой обсудили, — сухо ответила она. — Я попросила совсем немного, но мне отказали. Значит, так тому и быть.
Дмитрий обернулся ко мне. В его глазах была такая растерянность, будто он снова стал мальчишкой. Я прекрасно понимала, что с ним сейчас происходит: мать в очередной раз загнала его в угол. Либо он становится на её сторону и требует, чтобы жена уступила, либо поддерживает жену — и мать демонстративно уезжает. Другого выхода ему как будто не оставили.
— Алин, — тихо сказал он, — может, правда… всего на месяц? Ну что тебе стоит?
Я смотрела на него и понимала: он действительно не видит, где для меня проходит граница. Он вырос в доме, где двери почти никогда не закрывались. Сначала потому, что жили тесно, потом потому, что денег вечно не хватало, а после это просто превратилось в привычку. Для него распахнутая дверь была обычной частью быта. А для меня — нарушением личного пространства.
— Месяц спать с открытой дверью, — медленно повторила я. — А когда она уедет, что останется? Я за этот месяц разучусь нормально отдыхать. Буду просыпаться от любого шороха и всё время ждать, что кто-то войдёт. Ты правда хочешь именно этого?
Он поднялся, прошёлся по комнате туда-сюда, потом тяжело сел на стул.
— Мам, Алина имеет право спать так, как ей комфортно, — наконец сказал он. — Мы предложили решение. Оно работает. Если ты не желаешь его принять, это не значит, что мы тебя выгоняем. Это значит, что ты сама решила уехать.
Марина Сергеевна плотно сжала губы. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник на кухне.
Наутро, в воскресенье, приехала Оксана. С ней был муж, Андрей. Он работал прорабом в строительной фирме, как раз мотался по объектам в Виннице. Машина у них оказалась большая, и Андрей без лишних разговоров помог вынести сумку.
Марина Сергеевна вышла в прихожую уже полностью одетая, собранная, с каменным лицом. Со мной она попрощалась коротко и холодно:
— Спасибо за кров.
— Марина Сергеевна…
— Не надо, — перебила она. — Я всё поняла.
И ушла.
Дмитрий ещё долго стоял у двери и смотрел, как машина выезжает со двора. Лицо у него было усталое, почти серое.
— Через пару дней съезжу к ней, — сказал он наконец. — Попробую поговорить спокойно.
— Съезди, — ответила я. — Но дверь в спальню я всё равно буду закрывать.
Он молча кивнул. Больше ничего не сказал.
Вечером я сложила радионяню обратно в коробку, чтобы потом вернуть Алине. Перестелила постель, легла, закрыла дверь, повернулась на бок и взбила подушку. За стеной стояла полная тишина. Гостевая комната опустела.
А я лежала и снова прокручивала всё в голове: правильно ли поступила?
С одной стороны — всего один месяц открытой двери и спокойствие пожилой женщины. С другой — моё право на личное пространство и вполне рабочий компромисс, который она сама отвергла. Я могла уступить. Конечно, могла. Но что последовало бы потом? Новая просьба? Новое условие? Новая проверка границ?
Я не знала тогда. И до сих пор не знаю.
