Объявление я заметила прямо у вокзала: комната в частном секторе, недорого, без лишних вопросов. Дом оказался в нескольких улицах от моря. Хозяйка, примерно моих лет, открыла калитку и окинула меня таким утомлённым взглядом, будто давно уже разучилась удивляться.
— На какой срок? — спросила она.
— Пока не могу сказать, — ответила я честно.
— За месяц вперёд — двадцать пять.
Я достала деньги из внутреннего тайного кармана и пересчитала купюры. Они легли ей в ладонь. Женщина молча кивнула и подала мне ключ.
Комнатка была крошечная, зато прибранная: узкая кровать, стол, табуретка, маленькая плитка. На окне висела простенькая ситцевая занавеска с мелкими цветами. За стеклом тянулась мутная серая полоска моря, а на крыше соседнего сарая сидела чайка.
Я опустила сумку на пол, рюкзак поставила на табурет и села на край кровати. Пружины тихо застонали подо мной.
И снова наступила тишина.
Но это была уже не та глухая, нервная тишина квартиры, где в любую секунду ждёшь звона ключей в замке. Эта тишина была иной — плотной, спокойной, настоящей. Словно пустой сосуд наконец наполнили не водой, а миром.
Первую неделю я прожила почти как во сне. Из дома выходила редко. Много спала. На одной конфорке варила себе самую простую еду — кашу, жидкий суп. В киоске возле дома купила дешёвый кофе и маленький чайник. Заваривала крепко, совсем не так, как предпочитал Андрей. Напиток получался жгучим, терпким, неправильным. Я пила его у окна и смотрела наружу.
Море каждый день было разным. Иногда — мрачным, злым, тяжёлым. Иногда — почти неподвижным, затянутым лёгкой дымкой. Я смотрела на воду и ни о чём специально не думала. Мысли сами подплывали и исчезали, как волны у берега. Не ранили. Не цеплялись. Просто проходили мимо.
На седьмое утро после моего отъезда меня разбудили крики чаек. Сквозь облака пробивалось бледное солнце. Я поднялась, медленно сварила кофе, села на табуретку у окна и поджала под себя ноги. На плечи натянула старый колючий свитер.
Я пила маленькими глотками. Кофе всё так же горчил, обжигал язык, казался непривычным. И именно это почему-то доставляло мне удовольствие.
Потом я поставила кружку на стол. Рядом лежала книга — потрёпанный сборник рассказов, который я купила на вокзале в день бегства. Я раскрыла его не с первой страницы, а где-то посередине, наугад.
И начала читать.
Буквы собирались в слова, слова — в строки, строки — в смысл. Я никуда не торопилась. Не заставляла себя дочитать главу, не ставила никаких задач. Просто читала. Иногда поднимала глаза и смотрела на чайку, устроившуюся на моём подоконнике, будто она тоже имела полное право здесь находиться.
Я не представляла, что будет завтра. Возможно, зайду в местную библиотеку и спрошу, не нужна ли им какая-нибудь помощь. Может, дойду до причала и просто постою у воды. А может, останусь в этой комнате, буду сидеть у окна и пить свой горький кофе.
Теперь мой выбор был не о том, что приготовить на ужин — котлеты или рыбу. Не о том, вымыть пол сейчас или отложить до вечера.
Это был выбор между одной жизнью и другой жизнью. И впервые за много лет он принадлежал мне.
Я перевернула страницу. За окном чайка раскрыла крылья и резко сорвалась вниз, к морю. Я не стала провожать её взглядом. Снова опустила глаза к книге.
В комнате стоял покой. Слышались только лёгкий шорох бумаги да далёкий, ровный шум прибоя.
Где-то наступили семь вечера. Где-то зазвенел будильник, напоминая о чьём-то ужине. Где-то хлопнула входная дверь. Но я уже не слышала этого.
Я была далеко.
И наконец — дома.
Я не хотела возвращаться к мужу. Не хотела включать телефон, читать его сообщения, объясняться, оправдываться. Может быть, когда-нибудь я всё расскажу ему. А может, и нет.
Это моё право.
Разве нет?
