Прекрасно. Традицию никто не запрещает. Только теперь складываемся деньгами, заказываем готовую еду или встречаемся где-нибудь вне нашей квартиры. И еще одно: за своей тарелкой каждый ухаживает сам. Без исключений.
Артём, который до этого предпочитал стоять в стороне и делать вид, будто его здесь нет, наконец не выдержал:
— Анастасия, ну к чему всё это? Зачем устраивать такой спектакль? Можно же было нормально сказать…
Она медленно повернулась к нему. Взгляд у нее был спокойный, но холодный.
— Я говорила тебе неделю назад, Артём. Прямо и без намеков. Ты сделал вид, что ничего не услышал. Поэтому теперь, если эти семейные обеды для тебя настолько важны, кухня в твоем распоряжении. Плита свободна. Надевай фартук, доставай кастрюли и угощай всех сам. Мой запас бесплатной прислуги закончился.
Валентина Петровна, кажется, впервые за весь день поняла: привычные приемы больше не действуют. Ни обиды, ни обвинения, ни показательная слабость не заставят Анастасию снова броситься к плите. Лицо свекрови вытянулось, на нем появилось выражение глубоко оскорбленной женщины.
— Больше я сюда ни ногой, — сквозь зубы произнесла она и резко направилась к прихожей. — Дети, собирайтесь! Мы уходим! Здесь нас, оказывается, терпеть не могут!
Екатерина поспешно подняла растерянных детей, Михаил молча пошел следом. Еще несколько секунд в коридоре слышались возня, шорох курток, недовольное сопение. Потом входная дверь с силой захлопнулась, и квартира вдруг погрузилась в такую тишину, что она показалась почти звенящей.
Артём остался посреди гостиной. Пальцы у него были сжаты в кулаки.
— Ну что, добилась? — бросил он с плохо скрытой злостью. — Выставила меня посмешищем перед родными. Мать до слез довела.
Анастасия спокойно опустилась обратно на диван, будто разговор шел не о семейном скандале, а о бытовой мелочи.
— Я сохранила свои нервы и наш бюджет, — ровно сказала она. — Повторю еще раз: хочешь устраивать для них обеды — устраивай. Я не запрещаю. Покупай продукты, готовь, накрывай стол, а потом мой тарелки. Все честно. Согласен?
Артём не нашелся, что ответить. Он только развернулся, ушел в спальню и так хлопнул дверью, что в шкафу дрогнули стекла.
После того самого «пиццевого воскресенья» в доме началась затяжная холодная война. Валентина Петровна объявила молчаливый бойкот и с подчеркнутым достоинством перестала звонить сыну. Артём ходил мрачный, вздыхал, демонстративно молчал и всеми силами пытался заставить жену почувствовать себя виноватой. Но Анастасия не оправдывалась, не спорила и не спешила мириться любой ценой. Ее спокойствие оказалось крепче его обид.
К третьей неделе Артём начал сдавать позиции. Однажды он решил приготовить ужин хотя бы для них двоих — и уже через час кухня выглядела так, будто там прошел маленький ураган. На столе лежала шелуха, в раковине громоздилась посуда, плита была заляпана, а сам он стоял посреди этого хаоса усталый и раздраженный. И именно тогда до него впервые по-настоящему дошло, какой объем работы все эти годы незаметно тащила на себе жена. Ему стало неловко. Не сразу, не вслух, но стало.
Прошел месяц. Воскресные набеги родни прекратились окончательно. Родственники Артёма, разумеется, продолжали считать Анастасию черствой, негостеприимной и ужасно вредной женщиной. Возможно, за семейными разговорами ее еще долго называли эгоисткой. Только теперь ей было все равно. Впервые за пять лет она не чувствовала себя обязанной заслуживать чужое одобрение ценой собственного отдыха.
По воскресеньям Анастасия больше не вскакивала по будильнику. Она не неслась на кухню с утра, не чистила тазами картошку, не жарила, не тушила, не выслушивала замечания о соли, соусе и «раньше было вкуснее». Вместо этого она варила себе крепкий кофе, забиралась с книгой в кресло или просто сидела у окна, глядя на тихий двор. И эта тишина казалась ей почти роскошью.
Главный вывод она сделала очень простой: пока человек сам покорно тянет на себе чужие ожидания, окружающие с удовольствием добавляют ему новую тяжесть. Иногда, чтобы перестать быть удобной для всех, не нужно кричать и что-то доказывать. Достаточно однажды не включить плиту, заказать пиццу и спокойно позволить всем недовольным немного подождать.
