– Марина Сергеевна, садитесь. Долго не задержу.
Я опустилась на стул напротив. Андрей Викторович постукивал пальцами по столешнице — резко, дробно, раздражённо, будто само моё присутствие крало у него драгоценное время. Он появился в компании всего семь месяцев назад. Новый директор по персоналу: тридцать восемь, тонкий галстук, уверенный вид и набор модных слов, которыми он сыпал при каждом удобном случае. «Оптимизация», «эффективность», «релевантность». А я работала здесь уже восемь лет. Инженер по охране труда. Четырнадцать проверок Роструда — и ни одного взыскания. Триста сорок документов, которые держались на мне. Всё было собрано, оформлено и выверено моими руками.
– Мы пересмотрели штат, – произнёс он, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы. – И пришли к выводу, что ваша должность, мягко говоря, лишняя.
Я сняла очки, медленно провела по стеклу краем рукава. Спешить мне было некуда.
– Лишняя?
– Охрана труда, Марина Сергеевна, это в основном формальность. Журналы, подписи, бумажки. С этим и студент справится. А мы, извините, не благотворительная организация.
За эти семь месяцев это был уже третий заход. Первый случился в ноябре, когда он осторожно «посоветовал подумать о будущем». Тогда я пришла домой, легла на диван и два часа смотрела в потолок. Второй раз был в феврале: он протянул мне распечатку вакансий с HeadHunter и сказал: «Посмотрите, может, найдёте что-то подходящее». Я спрятала листы в ящик, а руки потом дрожали до самого вечера. Теперь — третий раз. Только руки уже не тряслись. Видимо, привыкли.
– Шестьдесят пять тысяч в месяц, – Андрей Викторович поднял указательный палец, словно озвучивал сумму государственного масштаба. – За то, чтобы перекладывать бумаги. Согласитесь, для такой функции это слишком щедро.
Шестьдесят пять тысяч. За восемь лет работы. Я пришла сюда в сорок четыре. Тогда охрана труда находилась в таком виде, что первая же проверка принесла бы компании штраф тысяч на двести. Инструкции были просрочены на три года. Журналов инструктажа не существовало вообще. Специальную оценку условий труда никто ни разу не проводил. За полтора года я подняла всё с нуля и привела в нормальное состояние. Одна. Без помощников. Без премий. Без благодарностей.
– Мы оформим соглашение сторон, – сказал Андрей Викторович, уже уткнувшись взглядом в телефон. – Две недели на передачу дел. Кому именно — определимся. Вероятнее всего, секретарю. Пусть совмещает.
– Секретарю? – переспросила я.
– А что вас удивляет? Журналы заполнять — это не космические аппараты проектировать.
Триста сорок единиц документации. Девяносто три рабочих места, и на каждое — своя карта условий труда. Двенадцать программ обучения. Протоколы, приказы, графики аттестаций. Перечни средств индивидуальной защиты по каждой должности. Всё это, по его мнению, называлось просто «журналы заполнять».
Я почти сказала ему о входящих письмах. О сообщении из Роструда, которое три дня назад пришло на общую почту. Плановая проверка должна была начаться через двенадцать рабочих дней. Я письмо увидела, зарегистрировала и уже подготовила черновой ответ — как делала всегда. Только черновик лежал на моём компьютере, в папке «Текущие», а Андрей Викторович не знал ни о письме, ни о папке. За семь месяцев он ни разу не зашёл в мой кабинет. Ни разу не поинтересовался, чем именно я занимаюсь.
И всё же я промолчала. Потому что он посмотрел на меня так, как смотрят на старый шкаф, который давно пора вынести на помойку, и добавил:
– Работу за неделю найдёте. Ну, если получится, конечно.
Он улыбнулся. Белые ровные зубы. Пальцы снова застучали по столу мелкой нервной дробью.
– Если честно, с вашим профилем выбор небольшой. Разве что на кассу в «Пятёрочку». Но это, разумеется, между нами.
Я поднялась. Очки на цепочке слегка качнулись у воротника. Пальцы оставались спокойными. Ничего внутри не дрогнуло. Там было пусто и тихо, будто прибор отключили от сети. Восемь лет я умела молчать, когда молчание было нужно, и говорить, когда требовались слова. Сейчас требовалось именно молчание.
Уже у самой двери я остановилась.
– Вы входящие от Роструда смотрели?
– Что? – Андрей Викторович поднял глаза.
– Общую почту. Там есть кое-что для вас.
Он нахмурился, но вопросов задавать не стал. Только махнул рукой, показывая, что разговор окончен.
Я вышла.
Наутро я пришла раньше всех. Без пяти восемь. Мой кабинет был крошечный — шесть квадратных метров, стеллаж на всю стену, два монитора и принтер. В этих шести метрах прошли восемь лет моей жизни. Если прибавить переработки, получалось сорок шесть часов в неделю. Двести сорок рабочих недель. Почти одиннадцать тысяч часов. В этом кабинете я провела больше времени, чем у себя дома. И каждый час моей работы обходился компании меньше чем в шесть рублей. Шесть рублей в час — дешевле, чем услуги уборщицы.
Я достала коробку и начала складывать вещи.
Оксана заглянула около девяти. Застыла в проёме, прижимая к груди папку.
– Это правда? Тебя увольняют?
– Уже увольняют, – ответила я и положила в коробку кружку с отколотым краем. – По соглашению сторон.
– Марина, он хоть понимает, что именно ты здесь делаешь?
Я вынула из ящика рамку с фотографией Алины. Пять лет, бантик съехал набок, улыбка щербатая и счастливая. Аккуратно поставила снимок рядом с кружкой.
– Нет, – сказала я. – Не понимает. И не поймёт, пока не прижмёт.
Оксана молча покачала головой. Она двенадцать лет просидела в бухгалтерии и успела насмотреться, как приходят и исчезают такие Андреи. Один когда-то «оптимизировал» склад — через месяц там обнаружилась пересортица на четыреста тысяч. Другой решил «повысить эффективность» логистики — в итоге четыре машины неделю стояли без путевых листов. Потом обоих, конечно, убрали, но ущерб после них оставался.
