вводный инструктаж для ответственного сотрудника. Итого — тридцать шесть часов. По пять тысяч за час. Обычная рыночная цена для специалиста моего уровня.
— Да это… это почти три ваших месячных оклада!
— Бывших оклада, Андрей Викторович, — поправила я без раздражения. — Именно бывших. Я у вас уже не числюсь. И, к слову, штраф может дойти до ста пятидесяти тысяч. А ещё предписание. А ещё остановка деятельности сроком до девяноста суток. Так что посчитайте сами, какой вариант выгоднее.
Он заговорил сразу, сбивчиво, будто слова мешали друг другу вылетать. До меня долетели обрывки: «шантаж», «не по-человечески», «она специально».
— Андрей, дай телефон, — раздался голос Игоря Дмитриевича. Уже совсем другой тон. Жёсткий.
Послышалось шуршание, потом стул скрипнул по полу.
— Марина Сергеевна, — произнёс он ровно, — мы принимаем ваши условия. Когда вы сможете выйти?
— Завтра утром. Договор отправьте мне на почту сегодня до шести. С реквизитами и подписью.
Я отключила вызов. Ладони лежали на столешнице — тёплые, неподвижные. Даже очки рядом не дрожали. За окном Алина во весь двор что-то кричала своей подружке.
— Бабушка Марина! — она ворвалась на кухню, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами. — Ты теперь радостная?
— Нет, Алиночка, — сказала я. — Теперь я дорогая.
Алина звонко рассмеялась. Конечно, смысла она не уловила. Зато мне вдруг тоже стало смешно. Первый раз за последние пять дней.
Я вытащила из ящика блокнот. Чёрный, с резинкой, с заломанным уголком. Восемь лет моей работы в одном переплёте: пароли, телефоны, схемы, формулы, пометки, контакты. Куплен когда-то за триста пятьдесят рублей в книжном на Садовой.
На следующий день этот блокнот мог принести сто восемьдесят тысяч. Но сам он не продавался. Продавалось моё время. И я сама теперь называла его стоимость.
Следующие три дня я провела в своём прежнем кабинете. Приходила к восьми утра и уходила в восемь вечера. Ровно тридцать шесть часов. Дарья всё это время ходила за мной почти следом: записывала, уточняла, кивала, снова спрашивала. Девочка оказалась неглупой и очень старательной. Просто её, как котёнка, бросили в воду без спасательного круга и приказали выплывать.
Андрей за всё это время так ни разу и не показался. Ни в первый день, ни во второй, ни в третий. Оксана потом сказала, что он заперся у себя и «готовит отчёт по оптимизации». Что именно он собирался оптимизировать, не понимал никто.
К вечеру третьего дня я разложила все папки, заново прошла журналы, сверила подписи, даты, номера приказов. Потом подписала акт выполненных работ. Дарье оставила четыре листа с подробной инструкцией: что отвечать проверяющему, куда его вести, какие папки доставать в первую очередь, на какие формулировки обратить внимание. За это я денег не взяла. Это было для неё. Лично для неё. Не для Андрея.
Игорь Дмитриевич договор подписал. Бухгалтерия перечислила оплату на следующий рабочий день. Сто восемьдесят тысяч. Я проверила счёт в банкомате возле угла дома. На экране светились цифры. Настоящие.
Проверяющие пришли точно в назначенный день. Нашли два небольших замечания — чистая формальность, всё легко исправлялось. Штрафа не выписали. Деятельность не приостановили.
В тот же вечер позвонила Оксана.
— Прошли, — сказала она. — С замечаниями, но прошли.
— Ну и хорошо.
— Андрей теперь по этажам ходит и всем рассказывает, что ты шантажистка. Говорит, специально промолчала про проверку, чтобы потом деньги содрать.
— Пусть говорит.
— Ещё говорит, что ты коллектив подставила ради денег. Что можно было поступить по-человечески.
Я взяла кружку, сделала глоток чая, потом аккуратно поставила её обратно.
— Оксана, я не была обязана никого предупреждать. Меня уволили. Письмо лежало в общей почте: зарегистрированное, с входящим номером. Он мог открыть и прочитать сам. За семь месяцев он ни разу не зашёл ко мне в кабинет. Ни разу не спросил, чем я занимаюсь. Ни разу не поинтересовался, какие проверки ожидаются. Ни разу.
Оксана несколько секунд молчала.
— Я понимаю. Просто хотела, чтобы ты знала, что он говорит.
— Спасибо. А мне через два дня на новую работу выходить. Логистическая компания. Зарплата — восемьдесят пять тысяч. И отдельный кабинет. Целых восемь квадратных метров.
— Прямо целых восемь?
— Представь себе. Живу на широкую ногу.
Мы обе засмеялись — коротко, устало, почти одними губами. Потом Оксана попрощалась и отключилась.
Я осталась сидеть на кухне. Алина уже спала в своей комнате, среди обоев с бабочками. Дочь была на вечерней смене. В квартире стояла тишина. Я снова налила чай и достала тот самый чёрный блокнот на резинке, с помятым уголком. Открыла первую страницу.
Мой почерк — мелкий, аккуратный. Дата: двенадцатое марта две тысячи восемнадцатого года. Первая запись: «Приступила. Документация в катастрофическом состоянии. Начинаю с нуля».
И я начала. Потом выстроила всё. Потом восемь лет молчала и делала свою работу. А когда мне сказали «на кассу» — тоже промолчала. Зато когда они позвонили, я просто назвала цену.
Минуло две недели. Андрей остался на своём месте. Игорь Дмитриевич его не уволил — нового HR за неделю не найдёшь. Но, как говорит Оксана, он стал заметно тише. В коридорах больше не отпускает шуток про кассу. К чужим бумажкам не лезет. Дарью не дёргает по пустякам.
А я теперь работаю в новой компании. Восемьдесят пять тысяч. Кабинет — восемь метров, окно выходит на парк. В первый день директор сказал: «Марина Сергеевна, мы вас ждали». И пожал мне руку.
Андрей, правда, до сих пор рассказывает всем, что я его шантажировала. Что я «подставила» компанию. Что «нормальные люди так не делают».
А я всё думаю: а как делают нормальные люди? Бросаются бесплатно спасать тех, кто только что выставил тебя за дверь со словами «на кассу»? Выручают за одно спасибо компанию, где восемь лет платили шестьдесят пять тысяч за одиннадцать тысяч часов труда?
Сто восемьдесят тысяч — это слишком много? Или всё-таки справедливая цена за восемь лет опыта, четырнадцать проверок и триста сорок документов, в которых без меня никто так и не смог разобраться?
Я жадная? Или всё же правильно поступила, когда не стала бесплатно вытаскивать тех, кто вытер об меня ноги?
Как вы считаете?
