— Не обычным «спасибо», Марина. А по справедливости. Сейчас всё по рынку.
— Да какая ещё, к чёрту, справедливость?! — Марина сорвалась так резко, что сама себя не узнала. Обычно она умела держаться, но сейчас внутри будто лопнула туго натянутая струна. — Мы семья! Ты мне родная сестра! Мы с тобой выросли бок о бок, из одной миски ели, когда у родителей денег не было! Забыла, как я тебя в институт проталкивала? Как ремонт тебе помогала делать? Как с Еленой сидела, пока вы с мужем отдыхать уезжали? Я что, потом счёт выставляла? Напомни мне, выставляла? Нет!
— Хватит вытаскивать прошлое! — Ольга тоже вскочила со стула; лицо её пошло красными пятнами. — Ты это обожаешь: напоминать, какая ты у нас незаменимая и сколько добра всем сделала. Святая благодетельница! А я просто хочу, чтобы всё было честно. Мне надоело чувствовать себя вечной должницей. Потрудилась — получила оплату. И никаких обид, никаких долгов.
— Никаких долгов? — Марина коротко, зло усмехнулась. — Отлично. Тогда посчитаем по твоей новой системе. Мои услуги няни для Елены — четыреста гривен в час, как в Киеве. За три года там, наверное, тысяч восемьсот набежит, если по-честному. А юридические советы, которые я тебе бесплатно давала, когда у тебя с мужем всё трещало по швам… ой, извини, вы же тогда ещё «просто разговаривали о будущем». Ну что, Ольга, давай считать до конца?
— Не смей приплетать мою семью! — Ольга почти сорвалась на визг. — При чём тут Елена? Ты ей тётя, это твоя родня, ты должна была помогать! А готовка — это не родственная обязанность, это каторжный труд!
— Должна? — Марина шагнула ближе, крепко сжав пальцы в кулаки. Драться она не собиралась, но злость уже перехватывала дыхание. — Я тебе должна? А ты маме что-нибудь должна? Она тебя растила, ночами не спала, себя не жалела. А ты за её юбилей хочешь с меня тысячу гривен содрать? У тебя вообще как язык повернулся?
Ольга отступила на полшага, но глаз не опустила. В её взгляде плескалось что-то старое, застоявшееся — обида, усталость, раздражение, копившиеся явно не один день.
— А мама? — выкрикнула она. — Мама всю жизнь тебя мне в пример ставила! «Марина молодец, Марина умница, Марина всё успевает, Марина о всех думает». А я кто? Так, довесок. Вечно не такая, вечно виновата, вечно недотягиваю. Мне надоело быть для всех удобной и хорошей за одно только «спасибо»! Я тоже хочу, чтобы мои старания признавали. Хоть деньгами, если иначе никто не умеет.
На кухне стало так тихо, будто из неё разом выкачали весь воздух. За стеной у соседей гавкнула собака, где-то вдалеке прошуршали по дороге колёса машины.
Сёстры стояли напротив друг друга, и между ними, прямо на вымытом до блеска кухонном полу, словно раскрылась глубокая трещина.
Первой взгляд отвела Марина. Она посмотрела на стол, уставленный кастрюлями и мисками. Вот холодец — прозрачный, плотный, с тонкими ломтиками чеснока, именно такой любила мама. Вот салат, который Ирина Сергеевна по старой привычке называла «шубой» и каждый раз при этом мягко улыбалась. Вот высокий торт, хорошо пропитанный, аккуратно украшенный кремом, над которым Ольга возилась с особой тщательностью.
И неужели всё это время она думала не о маме, не о празднике, не о семье — а о деньгах?
— Уходи, — сказала Марина негромко.
Ольга моргнула.
— Что?
— Уходи. Прямо сейчас. Я не хочу тебя видеть. Завтра маме скажу, что тебе стало плохо и ты не сможешь прийти. Что-нибудь придумаю. Её праздник не должен быть испорчен твоим присутствием.
— Ты не имеешь права! — Ольга снова вспыхнула. — Она и моя мама тоже!
— Ты только что оценила свои отношения с ней в тысячу гривен, — Марина смотрела на сестру безжизненным, опустевшим взглядом. — Иди. Забирай сумку и уходи. Завтра я переведу тебе деньги, раз тебе так нужно. Получишь всё до последней копейки за свой труд.
Ольга застыла. Похоже, такого финала она не ожидала. Наверное, думала, что Марина начнёт спорить, уговаривать, торговаться, что они накричат друг на друга, а потом, как в детстве, всё как-нибудь рассосётся.
Но этой ледяной отстранённости, этой окончательной пустоты в глазах сестры она явно не предвидела.
— Марина, ну не делай глупостей… — начала Ольга, и голос у неё предательски дрогнул.
— Вон! — закричала Марина так, что стеклянные дверцы серванта жалобно задребезжали. — Убирайся из моего дома!
Ольга рывком сняла сумку со спинки стула. На пороге кухни она задержалась на секунду, будто всё ещё ждала, что сестра окликнет её, скажет, что погорячилась, что нельзя же так.
Но Марина стояла у стола, вцепившись в его край побелевшими пальцами, и смотрела не на неё, а куда-то сквозь.
Через минуту в прихожей хлопнула входная дверь, потом сухо щёлкнул замок.
Марина осталась одна. Она медленно сползла спиной по стене, села прямо на холодный линолеум, прижала колени к груди и разрыдалась так, будто вместе со слезами из неё выходило всё, что она годами держала внутри.
Утро маминого юбилея встретило Марину тяжёлой головой и распухшими от слёз глазами. Почти всю ночь она не сомкнула век: лежала до рассвета, глядя в темноту, и снова, снова прокручивала вчерашний разговор. Гнев к утру выгорел, уступив место чему-то куда более тяжёлому.
