Елена Викторовна, словно бывалый стратег перед решающим наступлением, решила не ждать чужого хода и сама открыла партию. Она появилась у двери на целый час раньше назначенного срока. Приём сработал безупречно: Марина Сергеевна, ещё в бигуди, с растрёпанной причёской и раскрасневшимся лицом, как раз металась возле горячей плиты и явно не была готова к атаке.
Новая гостья оказалась женщиной небольшого роста, зато плотной, собранной, с таким видом, будто её невозможно сдвинуть с места даже трактором. На ней было крепкое, добротное пальто старого фасона, а в руках она держала трёхлитровую банку домашних маринованных огурцов и ещё тёплый пирог. Не задавая лишних вопросов и не дожидаясь особого приглашения, Елена Викторовна вытащила из сумки собственные тапочки, переобулась с хозяйским спокойствием и уверенно прошла внутрь, сразу обозначив: инициативу она отдавать не намерена.
Артём с Полиной прижались к стенке и старались лишний раз не дышать. Оба прекрасно чувствовали: перед ними начинается схватка двух тяжёлых артиллерий, и молодым в этом сражении отведена роль молчаливых свидетелей, которым лучше не попадаться под горячую руку.
Как и следовало ожидать, первым полем боя стала кухня. Вернее — борщ.
Елена Викторовна набрала полную ложку густого тёмно-рубинового супа, неторопливо попробовала, задумчиво покатала вкус во рту, а затем, с видом человека, выносящего окончательный приговор, произнесла:
— Соли перебор. Причём серьёзный. И капуста, простите уж за прямоту, разварена почти до тряпочки. Я, например, борщ ставлю только на хорошей свиной рульке, пожирнее, и фасоль красную обязательно добавляю. Тогда вкус совсем иной — глубокий, настоящий.
За столом повисла такая напряжённая пауза, что, казалось, её можно было резать ножом. У Артёма нервно дёрнулся левый глаз.
— Зато птица у меня запечена с яблоками по семейному рецепту, — сквозь зубы выговорила Марина Сергеевна, побледневшая от сдерживаемого бешенства. — И яблоки, между прочим, сорта «Симиренко».
— «Симиренко» при жарке кислит и расползается, — мгновенно парировала Елена Викторовна, спокойно отрезая себе кусочек мяса. — Для запекания годится только хорошая «Антоновка». Она и запах правильный даёт, и форму не теряет.
Парадные тарелки и бокалы едва слышно позвякивали, будто даже фарфор чувствовал, какое электричество сгустилось над столом.
И именно в этот момент Елена Викторовна сделала ход, которого никто от неё не ожидал.
Она вдруг убрала из голоса командирскую жёсткость, аккуратно промокнула губы салфеткой и посмотрела на вспотевшего Артёма почти ласково, по-матерински.
— А ну-ка скажи мне честно, Артёмчик, рубашки себе в офис ты сам гладить способен? Или хотя бы носки с бельём в стиральную машинку закидывать научен?
Артём покраснел так густо, что румянец дошёл до самых корней волос. Он что-то невнятно пробормотал про химчистку, срочные дела и отсутствие необходимости, но получилось настолько жалко, что никто не стал переспрашивать.
Елена Викторовна тяжело вздохнула и повернула голову к побледневшей Полине.
— Вот видишь, доченька. Ты ведь не просто взрослого мужчину к себе в жизнь пускаешь. Ты у уважаемой Марины Сергеевны, по сути, отнимаешь главное дело всей её судьбы. Она тридцать восемь лет подбирала за ним носки по углам, выравнивала стрелки на брюках, следила, чтобы каждая складочка лежала как положено. Она столько лет занимала должность генерального директора его жизни. Думаешь, такую должность добровольно сдают?
В комнате стало необыкновенно тихо. Даже ложки перестали звякать. Елена Викторовна сделала маленький глоток воды, снова вздохнула и, уже не отводя взгляда от будущей сватьи, неожиданно призналась:
— Если уж совсем по правде, Марина, я ведь такая же ненормальная мать. Я от Полины троих вполне приличных женихов отогнала. Первого аккуратно выжила сама: убедила дочь, что он человек без будущего, один сплошной провал. Второго так напугала нашими наследственными женскими болячками, что бедняга через месяц исчез без следа. А третьего я просто довела мелочными придирками — то чашку не туда поставил, то полотенце не так повесил, — пока он не собрал вещи и не ушёл.
Марина Сергеевна медленно опустила на скатерть серебряную вилку. Двигалась она так, будто просыпалась после долгого сна. Лицо её вдруг смягчилось, напряжение, копившееся годами, словно отпустило мышцы. И впервые за весь этот нескончаемый вечер она улыбнулась не вежливо, не колко, а по-настоящему — тепло, искренне, с неожиданным пониманием.
— А я… — голос у непробиваемой Марины Сергеевны вдруг предательски дрогнул. — Я ведь бывшую девушку Артёма, Викторию, хорошую, между прочим, девочку, подло оболгала. Сказала сыну будто по секрету, что она от него скрывает пристрастие к выпивке. Даже пустые бутылки из-под водки ей в мусорное ведро подбрасывала, чтобы выглядело убедительнее. А она всего-то каждый день ходила в фитнес-клуб, сидела на строгой диете и пила одну воду.
Две немолодые женщины, многое повидавшие и ещё больше натворившие из любви к детям, долго и внимательно смотрели друг на друга. И в этот короткий, почти торжественный миг между ними будто что-то щёлкнуло.
