— Только никак не решится, говорит, неловко.
Светлана доела рогалик, стряхнула крошки с пальцев и машинально облизнула один.
— Странный он стал, Алексей-то. Всё ходит сам не свой, под нос твердит: «Надо было тогда отказаться, надо было не соглашаться». Я его спрашиваю: от чего отказаться, кому? А он только хмурится и молчит.
У Анастасии внутри будто натянулась тонкая проволока. Спина сама выпрямилась, плечи стали жёсткими.
— И давно он так?
— Да уже месяцев шесть, наверное. С тех пор как в магазине случайно столкнулся с вашим Дмитрием. После этого пришёл весь дёрганый. Сказал мне: «Я когда-то одному человеку помог, а зря. Большую ошибку сделал». А что за ошибка — ни слова.
Светлана полезла в пакет за вторым рогаликом и беспечно махнула рукой.
— Хотя кто их разберёт, мужиков. У них вечно какие-то свои счёты, недомолвки, обиды. А ты сама как?
Анастасия сказала, что всё нормально. Потом попрощалась, дошла до остановки и опустилась на холодную лавку. Пальцы дрожали мелкой дрожью, и она засунула руки глубже в карманы куртки. Разрозненные детали начинали соединяться, и получавшаяся картина ей совсем не нравилась.
Спустя два дня она набрала Марину.
— Марин, ты можешь узнать, занимался ли Пермяков документами бабушки до февраля две тысячи одиннадцатого?
На том конце повисла тишина. Короткая, но тяжёлая. Секунды четыре.
— Могу, — наконец сказала Марина. — Только дай мне немного времени.
Ждать пришлось недолго. Через пять дней телефон зазвонил снова.
— Настя, присядь.
— Я сижу.
— В январе того года Пермяков по просьбе твоей бабушки подготавливал предварительные бумаги для дарственной. Она приходила к нему консультироваться насчёт квартиры. То есть он знал всё заранее — за месяц до юбилея. И при этом был в приятельских отношениях с твоим мужем.
Анастасия сильнее прижала трубку к уху. В комнате было тихо, и она слышала только своё дыхание — тяжёлое, глухое, будто она без остановки поднялась пешком на десятый этаж.
— Значит, Пермяков сообщил Дмитрию, — продолжила Марина. — А Дмитрий заранее подготовил договор, а на юбилее просто сыграл удивление. Настя, ты слышишь меня?
— Слышу.
Во рту пересохло. В горле стоял шершавый комок, который не получалось ни сглотнуть, ни вытолкнуть наружу.
Дальше дни потекли по заведённому порядку. Утро, завтрак, автобус, работа, возвращение домой, ужин. Анастасия делала всё то же самое, что и раньше, но на Дмитрия теперь смотрела иначе.
Не с прежней обидой. Нет. Появилось что-то другое, незнакомое, для чего у неё не находилось точного слова.
Словно она пятнадцать лет жила в комнате, где давно привыкла ходить на ощупь в темноте, а потом кто-то внезапно включил свет. И выяснилось, что мебель стоит не там, где ей казалось. Стены ближе. Потолок ниже. Воздуха меньше.
Дмитрий эту перемену уловил. Анастасия стала чуть дольше задерживать на нём взгляд, чуть медленнее откликаться, когда он её звал. Пустяки, почти незаметные, но они цепляли его, как мелкий камешек, попавший в обувь.
— Ты себя нормально чувствуешь? — спросил он однажды за ужином.
— Да. А что?
— Да так. Ничего.
Он провёл ладонью по подбородку и снова занялся едой. Раньше Анастасия воспринимала этот жест как обычную привычку. Теперь ей казалось: он не просто задумался, он что-то высчитывает.
В субботу приехала Ольга. Вошла, сняла сапоги, достала из сумки банку варенья и поставила на стол так торжественно, будто водрузила маленький флаг.
— Малиновое. Сама варила.
Анастасия поблагодарила. Свекровь, как всегда, прошлась по квартире своим привычным маршрутом: заглянула на кухню, в ванную, потом в спальню. Вернувшись, уселась напротив.
— Бледная ты какая-то.
— Плохо сплю.
— Меньше работать надо. Дима зарабатывает, зачем тебе надрываться?
Анастасия промолчала и открыла банку. Из неё потянуло густым сладким запахом — чужим летом, чужими кустами малины, чужим садом.
— Димка сказал, вы дачу продавать собираетесь, — как бы между прочим продолжила Ольга. — И правильно. От неё одни траты.
— Её строил мой отец.
— Ну строил и строил. Двадцать лет прошло. Там крыша течёт, забор перекосился. За старьё цепляться — только деньги выбрасывать.
Анастасия подняла глаза. Ольга жевала хлеб с вареньем, и по её подбородку медленно сползала тонкая малиновая полоска. Она этого даже не замечала.
— Я согласие подписывать не стану.
Фраза вырвалась раньше, чем Анастасия успела её обдумать. Голос прозвучал негромко, но ясно. Ольга перестала жевать.
— Что ты сейчас сказала?
— Я не подпишу документы на продажу.
На кухне сразу стало так тихо, что за спиной отчётливо загудел холодильник. Из крана сорвалась капля и упала в раковину. Потом вторая.
Ольга медленно промокнула подбородок салфеткой, поднялась из-за стола и резко позвала:
— Дима! Иди-ка сюда.
Но Дмитрий повёл себя не так, как ожидала Анастасия. Он не стал нажимать, не повысил голос, не начал сразу доказывать. Выслушал мать и спокойно кивнул.
— Мам, не переживай. Мы сами разберёмся.
Ольга уехала только вечером. Уже в прихожей, застёгивая пальто, бросила через плечо:
— В наше время такого не было. Подумай хорошенько, Анастасия.
Дверь за ней закрылась. Дмитрий остался стоять в коридоре, скрестив руки на груди.
— Настя, что с тобой? — спросил он мягко. Слишком мягко, непривычно.
— Мне нужно время.
— Хорошо. Бери. Тебя никто не торопит.
Она смотрела на него и будто не узнавала. Куда делся тот человек, который совсем недавно говорил, что покупатель ждать не станет? Где был тот, кто молча отодвигал тарелку, если еда ему не нравилась? Перед ней стоял заботливый муж с тёплым голосом, и именно это несоответствие тревожило сильнее всего.
В следующие дни он начал приносить ей чай в комнату. Купил новые домашние тапочки — мягкие, тёплые, с меховой подкладкой. Предложил съездить в торговый центр и выбрать ей пальто.
— Старое уже совсем устало.
И ведь это было правдой. Только раньше его никогда не волновало, во что она одета и насколько износились её вещи.
В среду вечером Дмитрий пришёл с букетом. Пять белых хризантем, завёрнутых в прозрачную шуршащую плёнку. Он положил их на кухонный стол.
— Просто так.
И улыбнулся.
Анастасия стояла у раковины с мокрыми руками и смотрела на цветы. Белые лепестки, хрустящая обёртка, сырой запах стеблей и зелени. Пятнадцать лет без единого букета — и вдруг хризантемы.
На мгновение ей захотелось поверить, что она ошиблась. Может быть, дата в договоре действительно была случайной ошибкой. Может, нотариус перепутал число — такое ведь бывает. Может, Дмитрий просто резкий, невнимательный, грубоватый в быту, но не расчётливый. Не до такой же степени.
Она поставила цветы в вазу и налила воды. Пальцы снова чуть дрожали.
А на следующее утро, когда Дмитрий уехал, Анастасия заметила в прихожей его рабочий портфель. Он забыл его дома. Раньше она никогда не лезла в его вещи, ничего не проверяла, не искала доказательств. Но в этот раз рука сама потянулась к застёжке, и она не остановила себя.
Внутри, среди бумаг и ежедневника, лежала распечатка с оценкой рыночной стоимости дачи. Рядом — предварительный договор купли-продажи. Дата на нём стояла на три недели раньше того дня, когда Дмитрий впервые заговорил с ней о продаже.
Значит, с покупателем он договорился задолго до разговора на кухне. До хризантем. До новых тапочек. До своего тихого «просто так».
Анастасия аккуратно сложила документы обратно, застегнула портфель и поставила его точно туда, где он стоял. Потом вернулась на кухню.
Хризантемы уже начали вянуть. Один стебель согнулся, а белый лепесток упал на клеёнку и лежал там, похожий на маленькую ладонь, которая устала сопротивляться.
Она выбрала пятницу. Не потому, что этот день что-то значил, а просто к пятнице в ней закончились силы молчать.
Анастасия приготовила ужин: картошку с грибами, салат и компот. Самая обычная еда, без праздника и без повода. Но впервые за долгое время она готовила не ради Дмитрия, а ради себя — чтобы спокойно сесть за этот стол и наконец сказать то, что давно должно было быть сказано.
