— Значит, он остановился на лучшей, — произнесла Алина и улыбнулась.
Не с издёвкой. Не так, будто ей было стыдно. Просто растянула губы в спокойной улыбке человека, который забирает последний кусок пирога и заранее уверен: возражать никто не станет.
Даниил стоял позади неё. Глаза опущены, пальцы трут переносицу. Этот жест я знала слишком хорошо: так он обычно делал, когда лгал. Только сейчас он не лгал. Он молчал. И от этого было ещё больнее.
Четыре года. Ровно четыре года мы прожили рядом. Я помнила, как он заваривает чай: два пакетика, кипяток и три минуты ожидания. Знала, что стоматологов он боится почти панически, а в феврале обязательно подхватывает простуду. Знала даже, что на правом боку он храпит громче. Четыре года — и теперь он стоит за спиной моей младшей сестры так, словно между нами никогда ничего не было.
Я перевела взгляд на Алину. Волосы распущены, свежий маникюр — тёмно-бордовый, с блёстками. Ей двадцать пять, и всю жизнь она почему-то получала именно то, что хотела. В детстве — мою любимую куклу. Потом — мою комнату, когда я уехала жить в общежитие. Теперь — моего жениха.
— Скажи хоть что-нибудь, — попросил Даниил.
Я не ответила. Просто сняла кольцо, положила его на стол и вышла.
Уже за дверью набрала ресторан. Банкетный зал, внесённый депозит — двести восемьдесят тысяч. Без возврата. Три недели назад я оплатила его своей картой. Администратор даже не попыталась извиниться. Лишь ровным голосом повторила: «Депозит не возвращается». Будто я сама этого не понимала.
Двести восемьдесят тысяч. Я откладывала их полгода. Каждый месяц убирала по сорок-пятьдесят, считала расходы, отказывалась от лишнего. Однажды даже не поехала в отпуск, чтобы не трогать свадебные накопления.
И всё это исчезло из-за одной фразы: «Он выбрал лучшую».
Я заблокировала Алину. Потом Даниила. Села в маршрутку и сорок минут ехала через весь город, не произнеся ни слова. За стеклом сменялись дома, остановки, вывески, чужие лица. А внутри была пустота. Ни слёз, ни истерики, ни крика. Только сухая гулкая тишина, как в вымытой пустой банке.
Дома я открыла ноутбук. Рабочая почта. Отчёт по закупкам за второй квартал. Таблицы. Формулы. Цифры.
Цифры не предают.
Спустя четыре месяца позвонила мама.
— Алина выходит замуж. За Даниила. Свадьба двенадцатого октября.
Я стояла в офисном коридоре с бумажным стаканчиком кофе. Рука дрогнула, несколько капель упали на блузку. Горячо не было. Обожгло совсем не это.
— Ты ради этого мне позвонила?
— Я хочу, чтобы ты пришла. Виктория, ты старшая. Будь выше.
Будь выше. Эта фраза сопровождала меня всю жизнь. Когда в семь лет Алина изрезала ножницами мой дневник с пятёрками, мама сказала: «Не злись, будь выше, она ещё маленькая». Когда в шестнадцать сестра взяла мои туфли на выпускной и сломала каблук, прозвучало: «Не устраивай сцен, купишь другие». Когда в двадцать два она заняла у меня тридцать тысяч и так и не отдала, мама снова сказала: «Ну будь выше, она же тебе сестра». Двадцать лет я была «выше». Двадцать лет слово «старшая» означало, что я должна терпеть, а «младшая» — что ей можно брать.
— Мам, я не пойду.
— Виктория!
— Я не собираюсь идти на свадьбу мужчины, который был моим женихом, и моей собственной сестры. Я не святая и изображать великодушие не намерена.
На несколько секунд в трубке стало тихо. Потом мама заговорила тем самым тоном, каким в детстве отчитывала меня за нежелание делиться конфетами:
— Ты просто завидуешь.
Я сбросила вызов. Телефон в ладони сжался так сильно, что корпус хрустнул.
В тот день я осталась на работе до девяти вечера. Переделала отчёт, который уже был готов. Нашла ошибку в поставке на полтора миллиона — ту самую, которую за неделю не заметили четыре аналитика. Начальник отдела написал в общий чат: «Виктория, ты спасла квартал». Я прочитала сообщение, закрыла ноутбук и поехала домой на последней маршрутке.
В квартире стояла тишина. Одна комната, кухонька на четыре метра, окно во двор-колодец. Те самые двести восемьдесят тысяч могли стать первым взносом по ипотеке. А превратились в оплату свадьбы, которой не случилось.
Я села на кухне, снова открыла рабочую почту и принялась разбирать задачи на следующую неделю.
Если прошлое уже нельзя исправить, значит, надо менять то, что будет дальше.
Через полгода отец перевёл Даниилу восемьсот тысяч.
Мама сообщила об этом буднично, почти между делом, будто говорила о погоде. Мы сидели у неё на кухне: я приехала поздравить отца с днём рождения. Привезла электробритву, купила торт, улыбалась как положено. Алины не было. Даниила тоже. Но их присутствие всё равно ощущалось везде: в маминых разговорах, в свадебной фотографии на холодильнике, в мужских тапочках у порога, которые она купила «на случай, если Даниилушка заедет».
— Даниилушка своё дело открывает, — сказала мама, доливая мне чай. — Автосервис. Папа помог.
Восемьсот тысяч. Из семейных сбережений. Из тех самых денег, о которых отец всегда говорил: «Это на тяжёлый случай, для обеих дочерей». Для обеих. Я прекрасно помнила эти слова. Мне было шестнадцать, когда он открыл тот счёт. Каждый год откладывал туда часть тринадцатой зарплаты. Десять лет собирал. А потом одним переводом отдал всё зятю, который ещё недавно был женихом другой его дочери.
— Для обеих? — переспросила я.
— Что?
— Эти накопления. Они ведь предназначались нам обеим. Моя часть — четыреста тысяч. И ещё двести восемьдесят за банкет, который оплатила я и который мне никто так и не вернул.
