— Алина сказала, что ты теперь директор.
Алина сказала. Та самая Алина, которая сидела у меня в кабинете и рыдала. Та, что успела запомнить и этаж, и табличку на двери, и должность — а заодно, разумеется, прикинуть мой доход. А потом донесла всё бывшему мужу. Чтобы он явился ко мне за деньгами.
— Даниил, — тихо спросила я, — ты помнишь, во сколько нам обошёлся зал для свадьбы?
Он растерянно моргнул, провёл пальцами по переносице.
— Какой ещё зал?
— Банкетный. На нашу свадьбу. Ту самую, которую пришлось отменить после того, как ты ушёл к Алине. Двести восемьдесят тысяч. Невозвратный взнос. С моей карты. Ты даже ни разу не поинтересовался, что с этими деньгами.
Он ничего не ответил. Рука так и застыла возле лица.
— А ещё были восемьсот тысяч от моего отца, — продолжила я. — Деньги, которые ты уничтожил за девять месяцев. В сумме выходит больше миллиона, Даниил. Ты уже должен моей семье больше миллиона. И после этого стоишь здесь и просишь ещё пятьсот.
Из машины вышел Олег. Неторопливо обошёл капот и открыл для меня заднюю дверь. Чёрный седан, затемнённые стёкла, служебный знак на борту. Всё буднично, ровно, как в любой другой вечер.
Даниил перевёл взгляд на автомобиль. Потом — на водителя в тёмном костюме. Потом — на распахнутую дверь.
И в этот момент я увидела, как до него наконец доходит. Не сразу, тяжело, будто вода впитывается в пересохшую землю. Та, которую он когда-то посчитал «хуже», теперь стояла перед ним в строгом костюме, с дорогими часами на тонком запястье, со служебной машиной и личным водителем. А «лучшая», ради которой он три года назад всё разрушил, сидела в старой комнате у родителей и высчитывала, протянет ли на восемнадцать тысяч до конца месяца.
— Передай Алине, — сказала я, — пусть лучшая тебя и спасает.
Я села в салон. Олег аккуратно захлопнул дверь.
В зеркале заднего вида Даниил ещё какое-то время оставался на тротуаре: сгорбленный, в поношенной осенней куртке, с руками в карманах. С каждой секундой он становился всё дальше и меньше. Потом машина выехала на проспект, и крыльцо бизнес-центра исчезло из виду.
Я опустила взгляд на свои ладони. Узкие запястья, металлический браслет часов, ровный маникюр. Пальцы были спокойными. Не дрогнули ни разу.
Только где-то под рёбрами на секунду болезненно сжалось — резко, коротко, словно судорога. И сразу отпустило.
Олег молчал. Он вообще умел молчать, и именно за это я особенно его ценила.
Вечером позвонила мама. Я ответила. Как потом оказалось — в последний раз.
— Даниил к тебе приходил?
— Приходил.
— И что ты решила?
— Ничего. Я отказала.
Наступила пауза. В трубке было слышно её дыхание — тяжёлое, с хриплым присвистом. Так она дышала, когда нервничала и у неё поднималось давление.
— Виктория, он же пропадёт. Там кредиты, коллекторы…
— Это его кредиты. И его коллекторы.
— Но Алина…
— Алина взрослая женщина. Ей двадцать восемь. Она работает. Пусть выкручивается. Или не выкручивается. Меня это больше не касается.
— Ты не имеешь права так говорить. Она твоя сестра.
— Мам, я была её сестрой, когда она увела моего жениха. Я была сестрой, когда вы отдали её мужу мои деньги. Я была сестрой, когда она пришла ко мне в кабинет и заявила, что мне не понять, потому что я одна. Три года я оставалась сестрой, а вы все дружно считали, что я обязана быть выше этого. Всё. Больше не обязана.
— Виктория…
— Мам, если ты собираешься звонить мне от имени Алины — лучше не звони совсем.
Я положила телефон на стол экраном вниз.
Квартира теперь была совсем другой. Не прежняя однушка с крошечной четырёхметровой кухней. Двухкомнатная, рядом с парком, с высокими окнами почти до пола. Я переехала сюда два месяца назад. Обставить всё до конца ещё не успела: в спальне стояли только кровать и шкаф, в гостиной — стол и кресло. Зато вечерний тёплый свет лился через окна так щедро, что до девяти можно было не включать лампы.
Я подошла к окну. Внизу жил город: ехали машины, спешили люди, загорались фонари. Телефон оставался на столе. Молчал.
Из холодильника я достала контейнер с ужином. Рис, курица, брокколи — всё как обычно. Включила новости. На экране рассказывали о погоде, но я почти не вслушивалась. Ела и думала о том, что завтра в девять совещание, а отчёт по Северо-Западному филиалу всё ещё не доведён до финальной версии.
Обычный вечер. Ровный. Тихий.
Минуло два месяца.
Мама так и не набрала меня ни разу. Отец тоже. Алина написала одно сообщение с уже четвёртого по счёту номера: «Ты бессердечная. Я тебя ненавижу».
Я прочитала. И ничего не ответила.
Даниил уехал к родителям в Днепр. Его долги передали коллекторам. Автосервис закрылся — хозяин помещения просто повесил замок на дверь.
На работе, наоборот, всё шло отлично. Квартальный план мы превысили на двенадцать процентов. Правление утвердило выход в два новых региона. Бонус мне увеличили.
А вечерами я возвращаюсь домой, кладу телефон на стол экраном вниз и долго смотрю в окно.
Ни одного сообщения от семьи. Ни одного звонка.
Иногда я всё-таки думаю: а если бы я дала ему эти пятьсот тысяч? Даниил спустил бы их точно так же, как спустил отцовские восемьсот. Алина сказала бы «спасибо», а через месяц попросила бы ещё. Мама позвонила бы и произнесла: «Ну вот видишь, ты же можешь быть нормальной».
А я осталась бы без полумиллиона и с прежним липким ощущением, что меня снова использовали.
Но и эта тишина в телефоне по вечерам тоже имеет свою цену.
У меня есть кабинет на девятом этаже, служебная машина, достойная зарплата и квартира возле парка. И нет ни одного родного человека в списке контактов, которому можно позвонить просто так — вечером, без причины.
Должна ли я была дать ему деньги? Всё-таки просила сестра. Всё-таки настаивала мать. Или я поступила правильно, когда наконец отрезала их от себя?
