Он действительно оказался человеком прежней школы: неторопливым, въедливым, умеющим без паники разбирать даже самые запутанные семейные конфликты. Услышав по телефону сбивчивые объяснения Марины, Артём Павлович не стал давать поспешных советов. Он лишь назначил ей время приёма и строго велел принести всё, что имеет хоть какое-то отношение к имуществу: договоры, выписки, свидетельства, банковские бумаги.
Кабинет Артёма Павловича был таким же, как и он сам, — тяжёлым, надёжным, без единой лишней детали. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, плотно забитые толстыми юридическими томами в тёмных переплётах, а в воздухе держался едва уловимый запах дорогого табака. Высокий, сухощавый старик с внимательными голубыми глазами долго рассматривал документы сквозь очки с массивными стёклами, делал пометки на полях, затем выровнял листы в аккуратную стопку и откинулся на спинку кресла.
— Что ж, Марина, давай без иллюзий и красивых надежд разложим всё по закону, — негромко сказал он, постукивая костяшками пальцев по столешнице из тёмного дуба. — Та квартира, где вы жили все эти годы, оформлена на Дмитрия по дарственной от его родителей. А имущество, полученное одним из супругов в дар, согласно статье тридцать шестой Семейного кодекса, разделу не подлежит. Оно считается личной собственностью. В этом пункте твой муж и его властная мать, как ни неприятно это признавать, юридически правы. На эти квадратные метры рассчитывать нельзя.
У Марины внутри всё болезненно сжалось. Ей на секунду показалось, что земля снова уходит из-под ног. Но Артём Павлович заметил её испуг, чуть смягчился и вынул из папки следующий документ.
— Зато у нас имеется вот это, — произнёс он уже увереннее. — Свидетельство о праве на наследство на квартиру твоей бабушки Валентины Михайловны. И вот это, дорогая моя, наша крепость. Эта недвижимость принадлежит только тебе. Дмитрий к ней не имеет ни малейшего отношения и претендовать на неё не сможет, как бы ни старался. Поэтому крыша над головой у тебя есть, и тыл у нас прикрыт. А вот всё, что было нажито в браке, — автомобиль, дача за городом, счета в банках, открытые за годы совместной жизни, — будет делиться пополам. Закон в этом смысле строг, но справедлив. И совершенно неважно, что ты не ходила в офис, а занималась домом и растила дочь. Домашний труд тоже имеет значение.
Марина нервно сжала ремешок сумки.
— А Полина? — спросила она почти шёпотом. — Дмитрий ведь может назло попытаться забрать её к себе.
— Полине уже шестнадцать, — спокойно ответил адвокат. — А мнение ребёнка, достигшего десяти лет, суд обязан учитывать. Если девочка ясно скажет, что хочет жить с матерью, никто не станет насильно передавать её отцу. Более того, Дмитрий будет обязан платить алименты — четверть от своего официального дохода. Так что не позволяй им пугать тебя громкими словами. Мы будем действовать строго в рамках закона, но так, чтобы твой Дмитрий очень хорошо понял: за свои поступки приходится отвечать. И его надменной матушке тоже полезно будет осознать, что её сын не царь и не хозяин чужой жизни.
Самым мучительным для Марины оказался не разговор с юристом, а вечерняя беседа с дочерью. На маленькой, но вымытой до блеска кухне бабушкиной квартиры она долго не могла подобрать слов. Полина сидела напротив, обхватив ладонями чашку с остывающим чаем, и молча ждала.
Марина не стала придумывать лишнего и не пыталась выставить Дмитрия чудовищем. Она просто рассказала всё как было: о годах давления, о постоянном ощущении вины, которое ей внушали, о чужом запахе духов тем утром и о последней унизительной ссоре, после которой стало ясно, что прежней семьи больше нет. Говорить было трудно. Каждая фраза будто царапала горло изнутри.
Полина слушала, не перебивая. В её больших глазах, так похожих на отцовские, постепенно выступили слёзы — не детской обиды, а взрослого понимания.
— Мам, я ведь давно всё замечала, — вдруг горячо сказала она и накрыла материнские руки своими ладонями. — Папа изменился. Он всё время злой, раздражённый, будто мы ему мешаем. А бабушка Ольга никогда нас с тобой по-настоящему не любила, только делала вид, когда ей было удобно. Я хочу остаться с тобой. Здесь. Пусть квартира меньше, мне всё равно. Главное, чтобы ты больше не плакала по ночам в подушку и не думала, что я ничего не слышу.
Марина не выдержала и притянула дочь к себе. Они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, и впервые за много дней в этой тишине было не отчаяние, а слабая, осторожная надежда.
Но спокойный вечер оборвался резко и грубо. В прихожей внезапно раздался бешеный звонок — длинный, настойчивый, такой яростный, что старые стёкла в двери мелко задрожали. Марина вздрогнула, а Полина побледнела.
Подойдя к глазку, Марина увидела на площадке Дмитрия и Ольгу Викторовну. Их лица были перекошены злостью, нетерпением и той самой уверенностью в собственной правоте, от которой у Марины раньше холодели руки.
— Открывай немедленно! — рявкнул Дмитрий, с силой ударив кулаком в дверь.
